Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Ужасный вечер, ещё более ужасная ночь, муки, скорбное воспоминание о которых пережившие их сохранили на всю жизнь! Кто в самом деле мог считать себя ограждённым от глупого подозрения, от частной мести, от дерзкого расхищения? Как помешать кому-нибудь из посетителей — комиссару или человеку с пикой — прикарманить какую-нибудь драгоценную вещь, какую-нибудь дорогую реликвию под предлогом отнести её в секцию, где благоразумнее было бы её оставить, чем идти требовать обратно?

Пробило десять часов вечера. Это час, предписанный Коммуной для начала домашних обысков. Тридцать комиссаров, назначенных в каждой из сорока восьми секций, на своих постах; они поделили между собой округа и попарно становятся во главе сильного отряда санкюлотов. Семьсот домов могут быть таким образом обысканы в Париже одновременно семьюстами группами инквизиторов, вооружённых до зубов.

Вскоре слышится мерный шаг патрулей: они приближаются, расставляют часовых, приказывают осветить окна. Буржуа, как и ремесленник, укрывшись у себя, с тревогой слушает переговоры между обыскивающими и обыскиваемыми, с тоской следит за перипетиями этих сцен, повторяющихся у каждой двери, в каждом доме, в каждой квартире.

Среди ужасной тишины, в которую погружён Париж, различимы голоса комиссаров, допрашивающих несчастных, отвечающих дрожа; хор людей с пиками, в красных колпаках и со свирепыми лицами, которые тоже совещаются, подают мнения и зачастую решают; мольбы женщин и детей, ещё верящих в жалость и цепляющихся за колени инквизиторов, чтобы вымолить пощаду, почти всегда безжалостно отвергаемую. Слышно, как закрывается дверь за уводимым отцом семейства, глухой грохот повозки, везущей его в секцию или в Ратушу, ухмылки и громкие крики негодяев, поздравляющих друг друга с добычей. Повсюду, где можно надеяться захватить какого-нибудь подозрительного, производятся самые тщательные розыски. Вызываются особые рабочие, чтобы искать, обнаруживать и выдавать тайники; слесари простукивают стены, каменщики обыскивают погреба, поднимают плиты выгребных ям; другие, вооружённые кирками, вскапывают землю в садах до материка.

Согласно постановлению Коммуны, домашние обыски, начатые 29 августа, должны были закончиться 30-го в шесть часов утра. Но комиссары проявили такое рвение, действовали с такой тщательностью, что в силу нового постановления[38] обыски продлились до вечера 31 августа.

Дантон объявил, что будет найдено восемьдесят тысяч ружей. С трудом набрали две тысячи, но если эти обыски оказались малоплодотворными для вооружения волонтёров, то были обильны насилиями и расхищениями. Все граждане, отмеченные как подписавшие одну из конституционных петиций, как исповедующие антиреволюционные мнения, как принадлежащие к антигражданским обществам, — понятно, сколь растяжимо каждое из этих определений, — были заранее указаны вниманию комиссаров, которые не преминули обойтись с ними с величайшей грубостью. Разве не были они вне общего закона, ибо муниципальность собственной властью уже исключила их из первичных собраний и тем лишила звания гражданина? Не щадили ни старости, ни болезни; с постелей срывали и уносили в Аббатство бедняков, трясущихся в лихорадке, не совершивших иного преступления, кроме того, что они поставили свою подпись под петицией или некогда имели деловые сношения с тем или иным придворным лицом. Приказы против пытавшихся бежать были так суровы и исполнялись с такой строгостью, что один из членов генерального совета Коммуны, Лемёнье — из секции Королевской площади, — распоряжавшийся верхом домашними обысками, был унесён своей лошадью и убит часовым, принявшим его за беглеца.

В одну ночь было произведено огромное число арестов. Некоторые историки говорят — три тысячи; другие доводят это число до восьми тысяч. Полной уверенности на этот счёт быть не может. Некоторым арестованным, даже из наиболее скомпрометированных, удалось бежать за деньги. Приёмные залы секций, Ратуши и наблюдательного совета были до того переполнены, в них царила такая неразбериха, что корыстное попустительство некоторых комиссаров легко можно было приписать ошибке или забывчивости[39]. Но все несчастные, добравшиеся до тюрем, были надлежащим образом внесены в тюремные списки; копии этих записей передавались наблюдательному совету и прокурору Коммуны Манюэлю и служили им для составления проскрипционных списков.

IX

Во время и после домашних обысков Коммуна, далекая от того, чтобы стараться успокоить справедливое негодование Законодательного собрания, удваивает дерзость. 26-го она напала на национальное представительство — не только на его законную власть, но и на его честь — письмом, подписанным Тальеном. Два дня спустя она идёт дальше: воззвание, которое она велит расклеить по стенам Парижа, предаёт общественной мести, никого не называя, изменников, скрывающихся в Собрании, и козни, плетущиеся в его комитетах.

Но, обличая других, она сама обличается собственными членами. В ту минуту, когда по всему Парижу идут домашние обыски, два муниципальных чиновника из секции Ломбардов появляются у барьера Собрания[40]. Они представляли свою секцию в Ратуше в ночь с 9 на 10 августа. Эти комиссары первого часа не могут, стало быть, быть заподозрены в модерантизме; однако они до того устали от своей доли суверенитета, что приходят сложить её в руки представителей народа.

«Назначенные, — говорит один из них, Лельевр, — секцией Ломбардов её представителями в Коммуне, мы не могли без скорби видеть многочисленные злоупотребления, которые, по-видимому, вкрадываются в новую организацию генерального совета. Роль, которую мы исполняем, тягостна, мы не скрываем этого от себя; но мы не можем колебаться между нашим долгом и теми неприятностями, которые могут для нас проистечь из его исполнения. Ни одна из секций, назначая комиссаров, не имела в виду давать им суверенитет в удел. Все знали, что он принадлежит вам, принадлежит народу в целом и что ни одна отдельная секция не может присваивать себе его осуществление».

При этом вступлении Собрание разражается рукоплесканиями; его примеру следуют и сами трибуны. Ободрённый таким приёмом, оратор не колеблется заклеймить как незаконные постановления, в которых он сам участвовал, в частности те, что упразднили директорию департамента, произвольно урезали полномочия новых избранных администраторов и привели мэра Парижа, честного и добродетельного Петиона, в состояние полного ничтожества. — «Секция Ломбардов, — прибавляет он, — отвергая шарлатанство громких слов, не даёт увлечь себя ложному усердию интриганов и честолюбцев. Она хочет видеть суверенитет народа только в его представителях, а не в этой Коммуне, бросившей яблоко раздора доносами на Гаде, Верньо, Кондорсе, Бриссо — на всех, кто постоянно и мужественно посвящал себя защите прав народа и поддержанию свободы и равенства».

Оратор знал коллег, рядом с которыми заседал двадцать дней. Он знал, сколь страшной может быть месть, которую он навлекает на свою голову; тем не менее он так заканчивает свою мужественную речь:

«Я обрёк себя на то, чтобы дать вам услышать истину, и, если бы