Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

человека», например, вода, вино и хлеб, то в дьявольских execramentos использовались «мази и порошки из редких веществ, полученных от зверей и птиц, которых очень трудно разыскать»[300].

Сексуальное поведение ведьм подтверждало их сходство с животными; «половые сношения и плотские утехи» были «нужны дьяволу, чтобы вводить в заблуждение», а «чувственные наслаждения» наделяли его еще большей властью[301]. Ведьмы не только вели себя подобно животным, но также поддерживали с ними особые отношения и, как считалось, обладали некоторыми из их качеств. Кастаньега писал, что дьявол может придавать «своим адептам» «какое угодно обличие, не меняя при этом ни истинной сущности, ни роста, ни фигуры оных» и предлагая им в качестве alter ego лис, коз или птиц[302]. Наконец, служители дьявола подражали ему в питании: утверждалось, что они высасывают кровь у младенцев и детей. Францисканец писал, что в древних «храмах пролилось немало человеческой крови, как если бы то было угодно [дьяволу]». «Теперь его приспешники творят то же самое», – писал Кастаньега о своем времени, особо выделяя «идолопоклонников Новой Испании» и «служительниц» дьявола, ведьм Страны Басков, «которые сосут у людей кровь, будто лакомство»[303].

В трактате Кастаньеги, как и в предшествовавших ему трудах Нидера, Крамера и Шпренгера, настойчиво присутствует мысль, что определенные межвидовые взаимоотношения не просто вызывали подозрение, а свидетельствовали о поклонении дьяволу. Например, свидетельства субъектности животных – той самой, которую подавляли традиции животноводства, – вызывали беспокойство. Мысль, смутно выраженную в работах Кастаньеги и Сируэло, открыто высказал Мартин дель Рио, ученый-иезуит, который в конце XVI века создал авторитетный труд о магии и колдовстве. Он полагал, что явные признаки субъектности животных могут служить подтверждением дьявольского вмешательства. Как и его предшественники, дель Рио стремился разъяснить, какими способами дьявол превращает людей в животных. «Порой (и это следует из многочисленных признаний) он туго заворачивает реального человека в настоящий звериный мех и таким образом дарует ему волчью шкуру, которую тот должен прятать в дупле дерева», – писал служитель церкви. В другой раз дьявол может «сотворить из воздуха подобие зверя и поместить внутрь него колдуна, в точности воссоздав все члены тела и приладив голову к голове, уста к устам, живот к животу, ногу к ноге, длань к длани». В последующих главах дель Рио вполне логично задавался вопросами, способны ли искусные маги «заставить животное говорить… и понимают ли они речи зверей», а еще может ли «злой дух» «наделить животных умением мыслить». Хотя дель Рио не считал абсолютно все признаки субъектности животных (например, желания, общение и разум) обязательным свидетельством демонического воздействия, он совершенно точно придерживался мысли, что отклонения от нормы нуждаются в объяснении[304]. Демонизация субъектности животных разоблачает попытку лишить скот индивидуальности и вместе с тем показывает, что добиться этого полностью невозможно. Если животное проявляло разумность, сознательность и другие подобные качества, считалось, что это перевоплотившийся человек, либо же что дьявол одарил зверя способностью мыслить. Если животное проявляло черты, придававшие ему сходство с человеком, тогда демонология объясняла, что это и есть человек, только в зверином обличии, и что такое возможно благодаря усиленному дьяволом могуществу ведьм или созданной ими иллюзии[305].

Страхи, связанные с демонами, ведьмами и преисподней, говорят о том, что отчуждение, возникшее под влиянием животноводства, было отнюдь не полным. И змий, нарушивший покой эдема, и загоны скотобойни за вратами ада, и томящиеся в звериных шкурах люди – все это сигнализировало о нарушении тех границ, что должны были отделять человека от других живых существ. Змий из Книги Бытия и звери, которые прежде были людьми, отличались яркой индивидуальностью и чрезмерной субъектностью. Подобным образом и художники, придавая аду черты животноводческого хозяйства, где жертвами выступают люди, показывали, что животные, которые испытывают подобные мучения, тоже могут быть субъектами. Дьявол с его приспешниками и преисподней выявляли субъектность животных, которую животноводство стремилось – но так и не смогло – полностью подавить. Оставались сферы жизни и ситуации, где субъектность домашнего скота выражалась с такой силой, что человек просто не мог этого не заметить.

3. Колонизаторы и стада

Как только Христофор Колумб сошел на берег одного из Багамских островов[306] 12 октября 1492 года, он тут же подумал о зверях. Мореплаватель окинул взглядом непривычный ландшафт и не увидел вокруг «никаких животных… кроме попугаев». Четыре дня спустя, все еще пребывая на Багамах, он уже перечислял у себя в дневнике красивых рыб, кита, ящериц, змею и множество попугаев, но отсутствие сельскохозяйственных животных заслуживало отдельного упоминания: «Я не увидел здесь ни овец, ни коз, ни какого бы то ни было другого скота»[307]. К декабрю, когда Колумб и его команда принялись обследовать остров, который они называли Эспаньола[308], это отсутствие полностью завладело воображением завоевателей: «быки могли бы вспахать» склоны высочайшей горы, а в долинах могли бы пастись «всевозможные стада животных»[309]. По мере того как Колумб мысленно заселял новые земли, созерцание постепенно перерастало в действие. Во время своего второго путешествия в Америку осенью 1493 года адмирал моря-океана привез с собой настоящий ковчег. Пассажирами 17 кораблей были не только 1200 человек, но и овцы, козы, свиньи, лошади, собаки и курицы[310].

Как показывают наблюдения и действия Колумба, европейские колонизаторы понимали, что животные играют важную роль в их колониальной затее. С тех пор как в 1972 году Альфред Кросби опубликовал книгу «Колумбов обмен» (The Columbian Exchange), ученые опирались на его концепцию, исследуя, как овцы, лошади, крупный рогатый скот и другие одомашненные животные содействовали колонизации Америки[311]. Хотя модель Колумбова обмена долгое время преобладала в экологической истории колониальной Америки, она не только изжила себя, но и внесла свою лепту в неразбериху по поводу взаимосвязи межвидовых отношений с поселенческим колониализмом. Один из недостатков Колумбова обмена Кросби кроется в колонистском и прогрессистском представлении об иерархии цивилизаций. Эта концепция, в частности, предполагает, что до прихода Колумба коренные народы Америки по-прежнему жили в каменном веке, поскольку они одомашнили лишь «несколько» видов животных, которые «не производили большого впечатления»[312]. Другой недостаток концепции «Колумбова обмена» заключается в ее стремлении объединить независимые друг от друга явления в один «биотический» обмен. Если же мы вместо этого обратим внимание на модели взаимодействия, то тут же заметим, насколько разные роли играли животные-вассалы и домашний скот в процессе колонизации: если первых задействовали в разрушительных набегах, то вторые были нужны для «постепенного принуждения», направленного на изъятие богатств[313]. Более того, совершенно ясно, что одомашненные животные ничуть не мешали европейцам «покорять» коренные народы Америки[314]. Растущее поголовье овец,