Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Если 10 августа его, трибуна Кордельеров, возвели в министры, то лишь для того, чтобы дать преходящее удовлетворение ультрареволюционной стихии. Разве не говорили о нём: «Это закваска, от которой поднимается тесто»? Но теперь, когда обстоятельства, по-видимому, меняются, поговаривают о замене его человеком менее компрометирующим, чтобы установить полную однородность кабинета. Значит, Коммуна может на него рассчитывать. Спасая её, он спасает самого себя.

Столь же ловкий, сколь и дерзкий, Дантон, условившись по всем пунктам с заправилами Ратуши, хватается за первый случай, чтобы поговорить со своими коллегами об общественных опасностях внутри и вне страны. Он говорит им о волнениях, которым надобно положить конец, о помехах торговле, создаваемых периодическим закрытием застав, о недостатке оружия для волонтёров, уходящих в армии. Он внушает им, что домашние обыски, несомненно, привели бы к обнаружению множества ружей и боеприпасов; что они не могут иметь больших неудобств и будут иметь то огромное преимущество, что раз и навсегда прекратят частичные обыски, дающие лишь весьма посредственные результаты ценой беспрестанно возобновляющихся тревог.

Совет министров даёт себя убедить этими рассуждениями и принимает предложение Дантона[36]. Когда решение принято, министр юстиции спешит увлечь своих коллег в Собрание, чтобы жирондисты, видя, как их друзья своим присутствием одобряют предложения, которые он собирается внести, не могли заподозрить ни их истинного происхождения, ни их действительного значения. Едва войдя в зал, он требует слова во имя спасения отечества и восклицает:

«Наши враги взяли Лонгви, но Франция не заключалась в Лонгви... Лишь великим потрясением мы уничтожили деспотизм в столице; лишь всенародным потрясением мы сможем изгнать деспотов...

Когда корабль терпит крушение, команда бросает в море всё, что могло бы его погубить; так же всё, что может вредить нации, должно быть выброшено из её лона, а всё, что может ей служить, должно быть предоставлено в распоряжение муниципалитетов, с возмещением собственникам.

До сих пор ворота столицы были закрыты, и это было правильно. Важно было захватить изменников; но будь их хоть тридцать тысяч, которых надобно арестовать, они должны быть арестованы завтра, а завтра же Париж должен сообщаться со всей Францией... Муниципальность облечена правом задерживать всех подозрительных людей; но пусть уже завтра французский народ может прийти защищать вас и сообщаться с жителями Парижа. Мы просим, чтобы вы уполномочили нас произвести домашние обыски. В Париже должно быть восемьдесят тысяч ружей... Всё принадлежит отечеству, когда отечество в опасности...»[37]

Едва Дантон кончил говорить, как Мерлен (из Тьонвиля) бросается на трибуну и требует, чтобы, если нужно, провели ночь, обсуждая и декретируя меры, только что предложенные министром юстиции. Тот позаботился принести уже готовый проект декрета; Мерлен завладевает им и превращает его в предложение:

1° домашние обыски будут произведены муниципальными чиновниками и их уполномоченными во всех коммунах Франции, дабы установить количество боеприпасов и число ружей, лошадей, телег и повозок, которые найдутся у граждан;

2° каждая парижская секция назначит тридцать комиссаров для производства этих обысков, которые должны быть начаты немедленно и окончены в недельный срок;

3° как только обыски в Париже будут закончены, гражданам будут выдаваться паспорта согласно законам, существовавшим до 10 августа;

4° муниципалитетам предоставляется разоружать всех подозрительных и раздавать их оружие защитникам отечества и равенства;

5° всякий гражданин, у которого будет найдено незаявленное оружие, будет признан подозрительным, и оружие его будет конфисковано.

При составлении этого декрета тщательно позаботились скрыть его истинную цель. Так, говорилось лишь об аресте граждан, у которых будет найдено незаявленное оружие и которых по этому самому можно будет предположить злонамеренными. Слово «домашние обыски» произносилось лишь для того, чтобы сказать, что они не должны иметь иной цели, кроме установления количества боеприпасов, числа ружей и перевозочных средств, которыми можно располагать. Особенно же блестела надежда, что тотчас по окончании обысков сношения между столицей и департаментами будут освобождены от всех помех; наконец, чтобы лучше скрыть происхождение этого проекта, родившегося в тайных сходках Ратуши, его применение распространяли на все коммуны Франции.

Собрание воображает, что все эти меры согласованы между вождями большинства и различными министрами. Без передачи в чрезвычайную комиссию, без прений, на доверии, оно принимает роковой декрет. Дантон торопит его рассылку и, торжествуя, сам несёт его в генеральный совет Коммуны.

VIII

Дантон вполне выполнил свои обещания и даже превзошёл ожидания своих друзей из Ратуши. Он заставил своих коллег принять предложение, почти безобидное, а затем под их именем добился от Собрания декрета, который в принципе одобрял насилия, замышляемые Коммуной. Последняя, едва декрет был издан, особым постановлением ужесточает все и без того чрезмерные положения, вырванные у невнимательности Собрания, а своим агентам предоставляет заботу превзойти предписания, которые даёт им публично. Декрет был принят в ночь с 28 на 29 августа. Утром 29-го расклеивается муниципальное постановление, наблюдательный комитет передаёт свои последние приказы сорока восьми секциям, и в тот же день, в четыре часа пополудни, начинается исполнение грозных мер, принятых Коммуной, чтобы не дать ускользнуть никому из её врагов.

Во всех кварталах одновременно бьют барабаны, созывая сбор. Жителей предупреждают, что они должны немедленно вернуться домой. Лавки закрыты, двери заперты. На всех углах улиц устраиваются импровизированные караульни; сторожевые лодки надзирают за верхним и нижним течением реки; гарнизоны ставятся во всех заведениях на Сене и даже на лодках прачек. Чтобы никто не имел предлога или отговорки остаться вне дома, заседания клубов, собрания секций и заседания трибуналов приостанавливаются. Чрезвычайному трибуналу, у которого во имя народной мести ежедневно торопят приговоры, также предлагают прервать ход своих заседаний. Предосторожности доводят до излишества: за парижскими заставами устанавливают вторую линию вооружённых постов. По окрестным бульварам и лесам устраивают облавы.

По постановлению Коммуны всякое передвижение, даже по самым неотложным делам, запрещено; всякий экипаж, каков бы он ни был, должен быть убран. Всякое лицо, имеющее жилище в Париже, которое будет найдено у другого в момент домашнего обыска, одним этим фактом признаётся подозрительным и как таковое подлежит аресту. На двери квартир, хозяева которых не окажутся дома, надлежит накладывать печати.

Движение огромного города мгновенно останавливается. Мёртвая тишина царит на всех улицах; кажется, будто невидимая рука только что простёрла над Парижем обширный саван. Каждый гражданин, вернувшись домой, с тревогой пересчитывает своих и успокаивается лишь тогда, когда видит у своего очага всех членов семьи, чьи имена, возраст и занятия у него через минуту спросят. Он думает об опасностях, угрожающих друзьям и родным, от которых его отделяют едва несколько сот шагов и которых ему не позволено навестить. Каждый дом — гробница,