Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

воля, которую она призвана уважать; что любая особая сила, приданная человеку, какому-либо собранию, как бы оно ни было устроено, является чудовищем в общественном порядке. Он ставит следующую дилемму: «Либо делегаты народа пользуются его доверием, либо нет. В первом случае им не нужна вооруженная сила; во втором они призывают ее только для угнетения народа».

«Обычный текст декламаций всех врагов свободы — это тирания парижского народа, как будто французы Парижа — иной природы, чем те, кто населяет другие области Франции!... Париж был камнем преткновения для королевского деспотизма. Он предназначен быть таковым для всех новых тираний. Поэтому, пока во Франции будут честолюбцы, замышляющие проекты, противные общему делу, они будут пытаться клеветать на Париж, уничтожить Париж».

Прюдомм в своих «Революциях», Марат в своем «Журнале Республики» вторят Робеспьеру; но особенно в зале Сент-Оноре вспыхивают монтаньярские гневы. В ярости от того, что их друзья в меньшинстве в Конвенте, а новые конвентовцы проявляют весьма мало склонности записываться в их список¹, якобинцы ждали случая, чтобы нанести сильный удар. Доклад Бюзо предоставил им его. Они рассматривают его как объявление войны и хотят применить ответные меры против Жиронды. Не имея возможности добраться до бывшего члена Учредительного собрания, который некогда был одним из основателей клуба, но, вернувшись в Париж, благоразумно воздержался от перерегистрации в его списках, они обрушивают свой гнев на депутата, который, справедливо или ошибочно, слывет главой партии. Бриссо торжественным решением исключается из общества за то, что осмелился дурно отозваться о Парижской Коммуне. Шабо формулирует приговор, и общество принимает его единодушно².

XII

Отлучение, произнесенное у якобинцев капуцином Шабо, не запугало Бриссо и его друзей. Комиссия Двадцати четырех, как помнят, была уполномочена рассматривать все вопросы, связанные с управлением парижского муниципалитета. Она была занята рассмотрением петиций граждан, которым не удалось получить расписки о сдаче золота и серебра в Коммуну. 10 октября по поручению одного из своих членов, Байеля, она объявляет, что по этим петициям ей были сообщены серьезные факты, но что огромная занятость не позволяет ей уделить этой части муниципальных счетов необходимое время; что, следовательно, следует создать новую комиссию, специально уполномоченную принимать заявления о вкладах, сделанных в Коммуну и мэрию, с указанием их характера и места передачи.

Это предложение вызывает яростные протесты со стороны друзей Коммуны. Леонар Бурдон и Тюрио требуют отсрочки, первый — на два месяца, второй — на пятнадцать дней, для приема заявлений и представления муниципальных счетов. Альбитт требует, чтобы счета Коммуны были напечатаны до приема заявлений. Это означало бы бесконечную отсрочку расследования запутанного управления Коммуны. Большинство это понимает; оно требует прекратить обсуждение и немедленно проголосовать за декрет, предложенный Двадцатью четырьмя. «Вы хотите, значит, поставить честь Парижской Коммуны на усмотрение нескольких недоброжелателей!» — восклицает Лежандр. «Честь Парижской Коммуны, — отвечает Ланжюине, — состоит в представлении точного и ясного отчета. С тех пор как Конвент собрался, над ним насмехаются с настойчивостью». — «Я не обвиняю ни Коммуну, ни Наблюдательный комитет, — добавляет Барбару, — но нужно знать расхитителей. По собственному признанию Наблюдательного комитета, с 10 августа исчезло очень большое количество серебряной посуды и сумма в одиннадцать тысяч ливров золотом». — «Декрет, — говорит Камбон, всегда внимательный к финансам государства, — декрет, предписывающий всем хранителям золотых и серебряных вещей, принадлежащих нации, доставить их в Монетный двор, не был исполнен... Я не понимаю, как можно противиться тому, чтобы свет был пролит на все финансовые операции. Нужно, чтобы суверенный народ знал, какое употребление было сделано из того, что ему принадлежит; нужно, чтобы он знал расхищения и расхитителей; и поскольку законы недостаточны, поскольку им безнаказанно пренебрегают, я требую апелляции к народу; это он будет судить все операции». Камбон награждается очень бурными аплодисментами.

Сообщники Коммуны, отчаявшись помешать принятию декрета, прибегают к тактике, которая уже часто им удавалась. Они предлагают, чтобы заявления делались открыто и чтобы им сразу же придавалась максимальная гласность. Тальен первым выдвигает идею организации вокруг следственной комиссии обширной системы запугивания; Дантон поддерживает его. «Вы хотите, — говорит бывший министр юстиции, — пролить свет на операции Парижской Коммуны? Так вот, требовать, чтобы заявления были публичными, значит требовать того, что идет прямо к цели. Тот, кто не имеет мужества подписать свой донос и открыто его поддержать, должен считаться доносчиком». — «Если бы вы декретировали, что эти заявления будут делаться публично, — возражает Ревелль, — расследование стало бы бесполезным. Тот, кто посмел украсть, посмеет убить, чтобы скрыть кражу». Но Сержан настаивает; он хотел бы, по крайней мере, чтобы заявления подтверждались оправдательными документами, ибо, говорит он, «я вижу в вашем декрете лишь намерение заставить честного человека клеветать злодея за деньги». — «Когда совершаются преступления, — отвечает Ланжюине под аплодисменты большинства, — когда расхищаются средства, разве виновные составляют нотариальные акты?»

Конвент, не останавливаясь более перед корыстными возражениями бывших членов Коммуны, их друзей или сообщников, принимает декрет, предложенный Двадцатью четырьмя¹.

Этот декрет в каждой строке свидетельствовал о малом доверии Собрания к странным хранителям Отель-де-Виля. Он предписывал, чтобы шесть комиссаров, выбранных из числа членов Конвента, принимали заявления граждан, сделавших вклады серебряной посуды и других предметов в руки членов Парижской Коммуны. Комиссары должны были затем сличить эти заявления с протоколами и, проверив их точность, потребовать представления упомянутых предметов и немедленной их сдачи на Монетный двор. В случае, если заявленные предметы не были упомянуты в протоколах, составленных Коммуной, и если лица, указанные как получившие вклад, не представляли их, шесть комиссаров уполномочивались вызвать перед собой и очно заявителей и хранителей; о их соответствующих объяснениях составлялся протокол, и о нем докладывалось Конвенту. Наконец, декрет должен был быть отправлен, зачитан и расклеен в сорока восьми секциях¹.

XIII

Едва было принято предложение Двадцати четырех, как Марат бросается к трибуне и требует распространить только что проголосованные положения на всех государственных служащих, имевших в руках имущество, изъятое у эмигрантов или из национальных хранилищ. «По волнению, царящему в этом собрании, — говорит он, — можно подумать, что истина не является целью ваших поисков». Так как его прерывают, он иронически продолжает: «Я отметаю от себя всякое подозрение. Правосудие в ваших сердцах.