Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

в которых просители предлагали отечеству себя или своих детей, своих лошадей, деньги, драгоценности; приёму депутаций, возвещавших отправку многочисленных волонтёров к самым угрожаемым пунктам границы.

Но мало было найти людей и деньги — начинало недоставать оружия. Собрание придаёт почти лихорадочную деятельность работам парижского арсенала, ставит в реквизицию все литейные заводы, завладевает всеми оружейными мануфактурами в Мобёже, Шарлевиле, Сент-Этьене, Тюле, Мулене, Клингентале. Оно велит передать военному ведомству всю наличную медь и металлы и приказывает раздать все ружья национальным гвардейцам, уходящим к границе. Оно торопит устройство лагеря под Парижем, работы по которому поручает Коммуне, ассигнуя ей на этот предмет первый кредит в восемьсот тысяч ливров; наконец, оно декретирует набор тридцати тысяч человек в Париже и в шестнадцати соседних департаментах.

Коммуна старается соперничать в патриотическом рвении с Законодательным собранием; но, как всегда, она расширяет и преувеличивает меры, которые ей поручено исполнять. Она воздвигает помосты для записи добровольцев[28], отбирает оружие и боеприпасы у национальных гвардейцев, подписавших конституционные петиции[29], предписывает розыск и реквизицию всего, что может найтись в смысле боеприпасов, продовольствия и фуража в окрестных департаментах вплоть до Руана[30]; постановляет, что все решётки, окружающие общественные здания, и всё железо, некогда бывшее знаком рабства, будут перекованы в пики для защиты отечества; что распятия, аналои и все предметы из плавкого металла, находящиеся в церквах, будут употреблены на изготовление орудий войны; что в каждом приходе оставят лишь по два колокола[31], а вся серебряная утварь, имеющаяся в ризницах и даже на алтарях, будет снесена на Монетный двор.

Лишь в одном вопросе Коммуна решила не подчиняться приказам Собрания: последнее требует отправки марсельцев, первая ни за что не хочет её разрешить. Напрасно военный министр обращается то к Коммуне, то к самим марсельцам с просьбами, увещеваниями и приказами. Одна хочет иметь под рукой убийц для исполнения замыслов, которые вынашивает; другие весьма мало расположены идти искать на равнинах Шампани и Лотарингии опасностей, более действительных, чем те, которым они, как считается, подвергались перед фасадом Тюильри[32].

VII

Между тем борьба между Коммуной и Собранием продолжалась — то скрытая и глухая, то открытая и шумная. Порой она прорывалась страстными обвинениями, язвительными взаимными упрёками. В иные минуты она принимала завуалированные формы петиции или повестки дня, которые, казалось, дышали лишь доверием и братством. Обе соперничающие власти, казалось, беспрестанно старались превзойти друг друга, чтобы завладеть народной благосклонностью и оспаривать друг у друга монополию на патриотизм и революционную энергию.

25 августа Тальен, в качестве секретаря-письмоводителя Коммуны, официально пишет председателю, сообщая, что некоторые депутаты запасаются паспортами под вымышленными именами. На первый взгляд это обвинение затрагивает лишь нескольких членов Законодательного собрания; но из-за той неопределённости, в которой оно сформулировано, оно может навлечь на каждого из них подозрение, что он помышляет покинуть свой пост в минуту опасности. Собрание чувствует, что погибло в глазах общественного мнения, если не ответит громким протестом. По призыву Франсуа де Нёфшато оно поднимается всё целиком и клянётся оставаться в Париже до созыва Национального конвента; оно приказывает, чтобы это торжественное принесение клятвы было занесено в извлечение из протокола, официально разосланное парижским секциям и всем департаментам с чрезвычайными курьерами.

Составление этого документа, очевидно принадлежащее искусному перу Франсуа де Нёфшато, чрезвычайно любопытно для изучения, если вспомнить о том щекотливом положении, в котором находились представители народа. Собрание делает вид, что не принимает в дурную сторону приторно-коварный донос, с которым Тальен явился к его барьеру; но в то же время оно даёт понять членам Коммуны, что не обманывается изъявлениями почтения, которые секретарь-письмоводитель расточал от их имени. В этом протоколе, изобилующем недомолвками и умалчиваниями, оно принимает к сведению доверие, которое диктаторы из Ратуши, по их словам, питают к его патриотизму, попутно напоминает об опасениях, неоднократно высказывавшихся относительно намерений, в которых Коммуну — несправедливо, как оно говорит, — обвиняют по отношению к будущему Конвенту, а затем, под прикрытием этих оговорок, заявляет в заключение, что новые представители народа могут быть уверены, что найдут в Париже, как и нынешние депутаты, лишь сограждан и братьев[33]!

Собрание понимает, что не может ограничиться клятвами и что ему нужно ещё решительнее, чем когда-либо, заявить о своей решимости погрести себя под развалинами отечества. Поэтому несколько мгновений спустя оно принимает по докладу Эро-Сешеля прокламацию, призывающую всех французов к оружию:

«Лонгви только что сдан или выдан. Враги наступают; быть может, они льстят себя надеждой повсюду найти предателей и изменников. Они ошибаются: наши армии негодуют на эту неудачу, и их мужество от неё лишь распаляется. Граждане, разделите их негодование; отечество призывает вас — в путь!»

Немного позже, по докладам Верньо и Гаде, оно единогласно принимает два декрета. Первый карает смертью всякого гражданина, который в осаждённой крепости заговорит о сдаче. Второй предписывает, что все дома Лонгви, как только эта крепость вернётся под власть нации, будут, за исключением национальных домов, разрушены и срыты до основания; объявляет бесчестными и навсегда недостойными пользоваться правами французского гражданина всех лиц, живших в этом городе в то время, когда он был сдан неприятелю; передаёт муниципальных чиновников уголовным трибуналам, а коменданта крепости Лаверня — военному суду[34].

Косвенный, но столь же энергичный, сколь и ловкий ответ, только что данный Собранием на предательски брошенные против него обвинения, был способен встревожить заправил из Ратуши. Водворившись там едва пятнадцать дней назад, они так злоупотребили узурпированной властью, что уже чувствовали, как она слабеет в их руках. В некоторых секциях начинали требовать у них отчёта в их полномочиях и управлении. Вспоминали обещание, данное ими, сложить с себя, как только минует кризис, должности, которыми они облекли себя лишь временно. Их предупреждали, что чрезвычайная комиссия тайно готовит декрет, который должен распустить повстанческую Коммуну и заменить её либо прежней муниципальностью, либо законодательной комиссией[35].

Перед лицом таких слухов Коммуна чувствует угрозу и понимает: чтобы продолжать существовать, ей надо сделаться необходимой. Спасти её может лишь один человек, и этот человек — Дантон. С тех пор как он покинул скромную должность заместителя прокурора Коммуны, чтобы водвориться в министерстве юстиции, он не переставал находиться в ежедневных, ежечасных сношениях со своими прежними сообщниками из Ратуши. Между ними существует тесная солидарность; до сих пор она составляла его силу, но грозит увлечь его в гибель Коммуны, если та падёт в борьбе, начатой ею против национального представительства. В исполнительном совете он одинок; Ролан, Клавьер, Серван, Лебрен всецело под жирондистским влиянием; морской министр Монж не в счёт.