Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

строилась на признании того, что отношения между охотником и его верным скакуном ничем особым, в сущности, не отличались от тех, что связывали простолюдина с его тяжеловозом. Подтрунивая над чувством полного единения с Росинантом и глубоким восхищением, которое Дон Кихот испытывает перед конем (сравнивая его со скакуном Сида, великого героя средневековой Реконкисты), Сервантес вовсе не издевается над искренней привязанностью аристократа к животному, а лишь выявляет ту твердую грань, что отделяет существ, имеющих отношение к благородной охоте, от тех, кто связан с плебейским скотоводством[271]. Путаница в голове у Дон Кихота служит подтверждением его окончательного безумия, а настойчивое желание его оруженосца Санчо ездить на осле, а не на лошади, усиливает впечатление. В основе различий между элитарной охотой и животноводством лежит связь этих традиций с социальной структурой. Скот, как правило, был собственностью первых двух сословий, а труд по его содержанию являлся прерогативой людей простых. Знать и зажиточные крестьяне, питавшие надежды получить дворянский титул, с презрением относились к непосредственной работе со скотом и всячески ее избегали. Считалось, что взаимодействие с такими животными принижает достоинство тех, кто этим занимается.* * *

Технологии сельского хозяйства так никогда и не смогли в полной мере заслонить собой субъектность домашнего скота. Ее полному подавлению мешало присутствие животных-слуг, вассалов и дичи, чью субъектность полностью признавали, часто восхищаясь ею. Противоречия, обусловленные различными моделями взаимодействия, породили в Европе целый ряд культурных явлений, самым известным и ярким из которых можно считать бой быков[272]. Однако мы видим, что в Средние века и раннее Новое время люди, помимо прочего, пытались осмыслить непоколебимую субъектность животных и объективирующие практики животноводства через размышления о дьяволе, его вотчине (преисподней) и приспешниках (колдунах и ведьмах). Возникновение демонологии и колдовских верований принято рассматривать отдельно от истории развития скотоводства, на самом же деле между ними существует тесная взаимосвязь: повседневный труд крестьян, занятых в животноводстве, стал мишенью для духовенства, которое углубилось в демонологические теории, отстаивавшие звериную сущность демонов и дьявола. И в литературе, и в живописи образы сатаны, демонов, преисподней и ведьм выявляли страдания сельскохозяйственных животных. Смиренный ужас домашнего скота, зеркально отразившийся в фантазиях о преисподней, показывает, с какой силой эта модель взаимодействия вытесняла сочувствие к страданиям животных. И все же наличие подобных фантазий говорит о том, что скотоводство так и не смогло полностью вытравить субъектность животных.

На пороге Нового времени европейская демонология претерпела серьезные изменения. При этом она с завидным постоянством продолжала настаивать на зооморфной природе демонов, дьявола, а вместе с ними и ведьм[273]. В 1646 году севильский художник и теоретик искусства Франсиско Пачеко утверждал в своем трактате о живописи, что демонов надлежит изображать в виде змей, драконов или стервятников, добавляя, что они могут появляться и в человеческом обличии, но только «нагими, безобразными и темными, с длинными ушами, рогами, орлиными когтями и змеиными хвостами, как у Микеланджело на его знаменитом “Страшном суде”»[274]. Одной из перемен в учении о демонах стало относительное снижение статуса многочисленных бесов и одновременное возвеличивание сатаны (параллельно то же самое происходило с ангелами и Богом)  [275]. Эти образы обладали такой силой, что являлись людям во снах, видениях и галлюцинациях, о чем свидетельствуют показания тех, кто подвергся допросам инквизиторов[276].

Демоническое было связано не столько с самими животными, сколько с традициями скотоводства, и, хотя этот аспект демонологии до сих пор оставался незамеченным, он заслуживает отдельного упоминания. На композиции Фра Анджелико «Страшный суд», написанной им для флорентийской церкви в начале XV века, ад изображается местом, где люди подвергаются тем же процедурам, которые при жизни сами совершали над животными. Похожие образы встречаются и на других картинах позднего Средневековья и Нового времени, включая фреску из собора в Саламанке. Представление о преисподней как о животноводческом хозяйстве еще ярче проявляется на картине Питера Брейгеля Старшего «Триумф смерти» (1562–1563). В роли овец здесь выступают люди: их собирают в стада при помощи таких же сетей и веревок, которыми обычно пользовались отарщики[277]. На одной из сцен картины смерть предстает перед нами в образе пастуха, который верхом на истощенной кляче гонит людей на скотобойню.

Сфера влияния дьявола – и статус его владений как пространства для тревог, внушаемых животноводством, – ширилась вместе с демонизацией колдовства. В Средние века широко распространилось убеждение, будто некоторые люди владеют искусством магии, при этом одни пользуются им во благо, а другие во вред. К последним, кроме прочего, относились деревенские жительницы, уверенные в своих магических способностях, а на самом деле одураченные дьяволом и управляемые им под действием зелья или в состоянии транса – так, по крайней мере, считали святой Августин и Фома Аквинский. В XIV веке некоторые служители церкви – в частности, инквизиторы, ведущие борьбу с ересью на юге Франции, – стали придерживаться мнения, что ведьмы получают сверхъестественную силу, заключив «дьявольский пакт» с сатаной. В сочетании с растущей властью, приписываемой дьяволу, эти ведьмы получали еще больше силы, чем прежде. Если раньше Отцы Церкви полагали, что способность ведьм перемещаться по воздуху и превращаться в зверей была результатом вызванных снадобьями галлюцинаций (позиция иллюзионизма), то теперь все больше священнослужителей и их адептов верили, будто ведьмам действительно под силу совершать такие подвиги (позиция реализма)[278]. Одним из самых влиятельных текстов и выразителем бескомпромиссных взглядов на колдовство был трактат Malleus maleficarum («Молот ведьм»), опубликованный в 1486 году немецкими монахами доминиканского ордена Генрихом Крамером (Инститором) и Якобом Шпренгером.

Илл. 2.2. Питер Брейгель Старший. Триумф смерти. Ок. 1562. Музей Прадо, Мадрид

Вера в существование подобного рода магии была неразрывно связана с представлением о том, что дьявол жаждет создать собственную дьявольскую церковь – такую, где священные христианские обряды подвергались бы копированию, искажению и осквернению[279]. Подобно тому как священники совершают таинства святой церкви, так и ведьмам предстояло стать прислужницами сатаны. В таких трудах, как Formicarius («Муравейник», 1435–1437) монаха-доминиканца Иоганна Нидера и Malleus maleficarum, а также в работах менее известных инквизиторов идеи, почерпнутые из классических и библейских текстов, перемежались с присущими местным жителям поверьями и обрядами, где домашний скот присутствовал повсеместно. В таком контексте клише ведьмовского шабаша получило самое широкое распространение. Во влиятельных текстах XV столетия повсюду встречаются указания на животное начало колдовства, а вместе с ним и дьявола. Под покровом ночи ведьмы садились верхом на животных и мчались следом за богиней Дианой поклоняться дьяволу, который обычно представал перед ними в образе «черного зверя», например быка или медведя, но чаще всего «козла, а порой собаки или обезьяны, но ни в коем случае не человека», как сообщал