Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

празднество, предназначенное, по выражению того времени, скрепить братство между Парижем и департаментами? Нет, конечно; якобинские и кордельерские вожаки надеялись, что этот вечер сможет стать поводом для давно замышлявшегося восстания.

Действительно, около семи часов вечера кабачок «Золотое солнце», расположенный напротив Бастилии, у входа в предместье Сент-Антуан, принимал в задней комнате второстепенных заговорщиков, которым было поручено в этот день привести в движение народные массы. К обычному штабу мятежа — Сантеру, Лазовскому, Фурнье Американцу — присоединились Вожуа, конституционный викарий епископа Блуа, коллега и друг бывшего капуцина Шабо; Вестерман, тогда ещё простой письмоводитель из Агено, единственный по-настоящему храбрый во всей этой шайке; журналист Карра, человек пера и будущий летописец восстания; профессор Гийом, Дебессе из Дрома, Галиссо из Лангра, Антуан, бывший мэр Меца, председатель якобинцев, и несколько других безвестных агитаторов.

Некоторые из этих лиц входили в тайную директорию федератов, другие были лишь вожаками-советчиками. Между ними был обсуждён и составлен первый план нападения на Тюильри. Восстание должно было построиться вокруг красных знамён, образец которых принёс Фурнье. На них были начертаны чёрными буквами слова: «Сопротивление угнетению; военный закон суверенного народа против мятежа исполнительной власти». Вестерман взялся отправиться в Версаль и привести оттуда национальную гвардию с её пушками. Лазовский обещал, что предместье Сен-Марсо будет готово до четырёх часов утра.

Однако в Тюильри смутно знали о том, что замышляется. Главнокомандующий национальной гвардией Манда созвал шесть или семь тысяч человек, а затем, расположив свои оборонительные силы, отправился в мэрию за точными сведениями и чтобы побудить к усердию первого магистрата столицы. Петион только что узнал, что версальская национальная гвардия не выступит и что в «Золотом солнце» больше не могут договориться. Поскольку восстание в этот день не имело никаких шансов на успех, мэр был расположен исполнить свой долг; он собирался отправиться к Бастилии, куда и прибыл в полночь. Гражданский пир окончился. Всё предместье приняло в нём участие, каждый принеся свой ужин. Когда столы убрали, плясали гражданские фарандолы и пели революционные песни. Обходя группы, которые, казалось, помышляли лишь о веселье, мэр встречает нескольких федератов, с которыми дружески беседует; затем, выяснив настроение, он обращается к толпе: «Известен замысел идти ко дворцу, все меры предосторожности приняты, поэтому не трогайтесь с места и мирно расходитесь по домам»[29].

Совету последовали, и заговорщики, сидевшие за столом в кабачке на площади Бастилии, удалились и сами, весьма неохотно. Однако, поскольку в течение нескольких минут звонил набат, били общий сбор, 400 или 500 федератов образовали сборище, которое, правда, вскоре рассеялось, нужно было объяснить эти движения, посеявшие тревогу во всём Париже. Именно Карра, сам Карра, один из сотрапезников «Золотого солнца», взял на себя задачу ввести в заблуждение общественное мнение; на следующий день в «Анналь патриотик» можно было прочесть:

«Гражданский банкет состоялся вчера на месте Бастилии при полнейшем спокойствии, несмотря на усилия нескольких эмиссаров австрийского кабинета, которые под видом патриотизма старались воспользоваться сборищем, чтобы сбить с пути общественное мнение... Тюильри по-прежнему забаррикадирован; уже несколько дней ходит слух, что там нагромождается огромное количество оружия и боеприпасов, что туда принесено много мундиров национальных гвардейцев». «Патриот франсэ»[30], желая вымолить Бриссо прощение за его недавнюю речь, вторил «Анналям», а «Монитёр»[31] соглашался с «Патриотом», приписывая народное волнение слухам о военных приготовлениях Тюильри. «Агитаторы, — говорил „Монитёр“, — ещё раз потеряли своё время и свои деньги». Но газетной лжи было недостаточно, чтобы уничтожить все подозрения; официальный шаг был необходим. Петион, посвящённый в планы заговорщиков, извещавшийся час за часом — он сам позднее этим хвастался — о том, что происходило в «Золотом солнце», в Версале, в предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсо, Петион заплатил дерзостью и, сопровождаемый своим верным Манюэлем и депутацией муниципалитета, пришёл прочитать у решётки Национального собрания доклад, написанный им заранее на случай, если бы его не допустили[32].

«Париж, 27 июля 1792 года.

Господин председатель,

я пользуюсь первыми моими свободными минутами, чтобы сообщить вам о только что происшедших событиях.

Вчера, в полночь, мне стало известно о замысле, который мог быть придуман лишь врагами нашей свободы и заблудшими гражданами. По-видимому, была задумана мысль собрать воедино федератов, предместья Парижа, окрестности и даже версальскую национальную гвардию, созвать их под бой барабанов и звон набата и привести их к Национальному собранию и ко дворцу. Что произошло бы тогда? Этого я не знаю.

Едва это известие стало мне известно, я отправился на место Бастилии, где, как мне сообщили, происходило сборище. Была полночь. Я нашёл мирных граждан, из которых одни плясали, а другие сидели за столами. Я поговорил с ними, сказал им, что я узнал, открыл им ловушку, которая им расставлена, призвал их спокойно разойтись по домам, и они выслушали меня с некоторым доверием.

Оттуда я направился в предместье Сен-Марсо. Я вошёл в секцию, которая была в сборе. Я сообщил присутствующим гражданам о причине моих тревог; мне ответили, что только что получили известие через одного верхового, который призывал их вооружиться за свободу и взять свои пушки. Несколько граждан заверили меня, что я могу быть спокоен, что предместье будет спокойно и что все будут ждать приказа магистратов, чтобы выступить.

Около половины третьего я вернулся в мэрию, довольно довольный расположением умов. В пять часов я получил известие, что в предместье Сент-Антуан звонил набат и били общий сбор; что там образуется значительное сборище и что выход перекрыт для всех, кто хочет оттуда выйти. Я просил одного из господ администраторов полицейского департамента немедленно отправиться туда и сам вскоре последовал за ним. Я действительно нашёл там необычайное стечение граждан и батальоны под ружьём с их пушками. Я останавливался через известные промежутки, чтобы обращаться с речью к этим многочисленным гражданам, и, что утешительно для магистрата, он и в этом случае увидел, что голос разума был более могуществен и более благотворен, чем голос силы. Жаловались на то, что барабан, которым били общий сбор, был силой унесён из кордегардии и что были взломаны двери церкви, чтобы звонить в набат.

Я велел созвать генеральный совет и отчитался перед ним. Я предложил ему меру обращения к гражданам; надеюсь, что день, начало которого, казалось, предвещало бури, закончится спокойно.

Сверх того, я отдал приказы господину главнокомандующему держать под ружьём значительные силы.

С уважением, господин председатель, и проч.

Мэр Парижа,

ПЕТИОН».

Председательствовал Лафон-Ладеба. Несмотря на ропот, обвиняющий Петиона в сговоре с бунтовщиками, он вынужден уступить такой дерзости и с чистосердечием выражает удовлетворение Национального собрания тем, как мэр Парижа понял и исполнил свой долг. Эта сцена высокой комедии завершается рукоплесканиями, которые наперебой расточают добродетельному магистрату левая и трибуны.

Как