Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

общественное мнение. Если нации будет доказано, что Законодательный корпус не находит в конституции достаточно власти, чтобы действовать, никакая сила не сможет помешать ей спастись самой. Если бы даже исполнительная власть вышла из этого обсуждения белой как снег, у французского народа всегда останется неоспоримое право изменить свою конституцию...» При этих словах правые возмущаются, требуют призвать к порядку депутата, нарушающего принесённую им присягу.

Председатель Лафон-Ладеба произносит призыв к порядку, но тотчас Шудьё бросается на трибуну, просит, вернее, берёт слово, обвиняет председателя в том, что тот не признал суверенитет французского народа, освящённый конституцией. Повернувшись к правым, он восклицает: «Прошу моих противников замолчать и выслушать меня! Вот собственные выражения конституции: „Учредительное собрание объявляет, что нация имеет неотъемлемое право изменять свою конституцию“. Я говорю, что нет более конституции, нет более священных принципов, если вы не остановите дерзость ваших председателей. Итак, я требую, чтобы председатель был призван к порядку и к тому, чем он обязан величию нации».

Жиронда действует заодно с Горой. Иснар настаивает, чтобы торжественное порицание успокоило народ насчёт его суверенитета. Лакруа предлагает Лафон-Ладеба самому исправить свою ошибку. Но тот не принимает великодушия Лакруа и велит одному из секретарей прочесть конституцию. «Никакого канцлера! оправдайтесь сами!» — кричат ему. Председатель читает статью о пересмотре и заявляет, что, по его мнению, призвав Шабо к порядку, он не отступил от основного договора; но поскольку его мнение не может быть законом, он сейчас спросит Собрание, разделяет ли оно его. Слева ему кричат, чтобы он покинул кресло; Лафон-Ладеба сходит с него. Один из бывших председателей, Обер-Дюбайе, занимает его место и спрашивает Собрание. Собрание объявляет, что его председатель будет призван к порядку.

Так закончилась эта сцена, почти единственная в парламентских летописях. Большинство унизило председательское достоинство перед этим гнусным и наглым субъектом, которого звали Шабо; Гора ещё раз убедилась, что настойчивостью, шумом и криками она сумеет навязать Собранию свои буйные желания.

XI

Подталкиваемые, теснимые, преследуемые Горой, жирондисты почувствовали, что не могут дольше оставаться в выжидании. Они распределили роли; Гюаде взял на себя угрозы, Бриссо — авансы исполнительной власти.

26-го Гюаде пришёл от имени чрезвычайной комиссии представить проект обращения к королю. Это был последний и крайний ультиматум Людовику XVI, это было официальное резюме письма, переданного через Боза.

«Государь,

французская нация вверила вам заботу о своей обороне, а офицеры наших войск бежали к иностранным державам. Соединившись с вашими родственниками, придворными, телохранителями, они образуют армию и объявили нам войну. Французский народ видит свои границы захваченными, свои поля под угрозой... От одного конца королевства до другого священники, дворяне, смутьяны всякого рода нарушают покой граждан, и все они гордятся званием ваших защитников. По какой роковой случайности мы вынуждены сомневаться, служат ли вам эти враги Франции или предают вас?»

Затем следовали весьма прямые намёки на отставку Ролана, Клавьера и Сервана, на возможность примирения, если король окружит себя бдительным и твёрдым министерством. Обращение заканчивалось так:

«Нация, без сомнения, сумеет одна защитить и сохранить свою свободу; но она просит вас, государь, в последний раз соединиться с нею для защиты конституции и трона».

Бриссо зашёл очень далеко в своих авансах.

«Если существуют, — сказал он, — люди, старающиеся ныне установить республику на обломках конституции, меч закона должен поразить их, как и деятельных сторонников двух палат и контрреволюционеров Кобленца...» Поддерживая обращение, представленное Гюаде, он добавил: «Гораздо лучше испробовать этот последний шаг, каков бы ни был его успех, чем преждевременно обсуждать низложение, ибо важно следовать мнению огромной массы французов, которые хотят конституции и питают равное отвращение и к пылкому патриотизму, и к крайнему модерантизму; не будет успеха в начатой войне, если мы не будем вести её под знамёнами конституции. Опасности растут, неприятельские войска, говорят, угрожают нам вблизи; пусть так! Но опаснее, по-моему, то, что половина нации присоединится к нашим врагам. Такова была бы неминуемо наша участь, если бы вы произнесли низложение прежде, чем вся нация убедится, что оно заслужено, прежде чем зрелое и строгое рассмотрение не докажет его очевидность».

Бриссо часто прерывался ропотом крайней левой и трибун; его осыпали эпитетами «злодей», «двуличный изменник», «двойник Барнава»; правые, напротив, несколько раз поддерживали его самыми горячими возгласами. Когда оратор сошёл с трибуны, свист зрителей удвоился, но подавляющее большинство Собрания[25] рукоплескало и декретировало напечатание его речи. В клубе Сент-Оноре метали громы и молнии против Бриссо; но как ни резки были упрёки, они довольно быстро улеглись, потому что различные оттенки партии поняли, что в момент действия надобно заглушить все зародыши раздора, с тем чтобы оживить их позднее. Терпимость якобинцев дошла до того, что, когда Ласурс позволил себе напасть на федератов за то, что они остаются в Париже, Лежандр не смог добиться призыва его к порядку; Манюэль умолял общество не подвергать своему порицанию жирондистского оратора из-за услуг, ранее оказанных им общему делу[26].

XII

Из недр Национального собрания и клуба якобинцев брожение спускалось на улицу. По Парижу распространился слух, что в Тюильри устраиваются склады оружия. Министр внутренних дел, чтобы рассеять подозрения, написал Петиону, что король желает, чтобы два муниципальных офицера немедленно явились осмотреть дворец; но генеральный совет отказался обсуждать это предложение и поручил мэру написать комитету секции Тюильри, чтобы тот принял от каждого из лиц, живущих во дворце, заявление об имеющемся у них оружии[27]. Таким образом, муниципалитет обращался с королём как с простым частным лицом, которое должно было явиться в свою секцию для исполнения формальностей, обязательных для всякого жителя Парижа. Трудно представить себе более бесцеремонный и развязный образ действий по отношению к тому, кого на конституционном языке называли наследственным представителем нации.

Правая неоднократно требовала доклада о декрете, который днём и ночью открывал для публики террасу Фейянов; но Собрание ограничилось поручением своему комитету разрешить вопрос: является ли сад Тюильри общественной собственностью или нет? Вожаки не стали дожидаться ответа. Так как в их интересах было помешать всякому частичному движению, они протянули между террасой и садом трёхцветную ленту. Эта преграда, которая, по словам «Патриот франсэ», обозначала разграничительную линию между французской территорией и австрийской, дала якобинцам новые поводы оскорблять короля. Почти каждое утро на ленте находили прикреплённые угрожающие надписи, в частности такую: «Гнев народа держится на ленте; корона короля держится на нитке».

Между тем демагоги теряли терпение из-за колебаний Собрания; они особенно боялись, что уйдут федераты, отъезд которых в Суассон торопила военная администрация[28]. Чтобы иметь предлог удержать, по крайней мере, тех, кого хотели сохранить в Париже, придумали дать им 26 июля народный банкет на развалинах Бастилии. Но было ли это просто