Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

был приведён 21 августа к барьеру Собрания. После данных им недвусмысленных объяснений пришлось признать, с одной стороны, что обвинение, выдвинутое против него, основывалось единственно на компрометирующей находке, а с другой — что квартира, в которой были найдены бумаги, принадлежала губернатору Фонтенбло, который по старинному обычаю имел право на помещение во всех королевских резиденциях. Это не помешало наблюдательному комитету Собрания отправить бывшего министра в Аббатство, потому что, как говорилось, не было бы ничего легче, как найти в его поведении другие факты, могущие послужить основанием для обвинения.

Его однофамилец, Люс де Монморен, был немедленно разыскан, арестован и в свою очередь приведён к барьеру Собрания. После двухчасового допроса, выдержанного с удивительным присутствием духа, он был отправлен в чрезвычайный трибунал. Сорока восьми часов оказалось достаточно председателю жюри, чтобы рассмотреть все материалы процесса и составить обвинительный акт. Откровенностью своих ответов Люс де Монморен снискал симпатии присяжных и судей. Он признался, что искренне привязан к Людовику XVI, от которого не видел ничего, кроме благодеяний; заявил, что строго ограничивался исполнением обязанностей своей должности, никогда не участвуя ни в каком заговоре. Прения длились два дня, решение жюри было утвердительным по нескольким пунктам, но отрицательным по вопросу об умысле; по прямому смыслу закона трибунал должен был вынести оправдательный приговор. С самого начала процесса усиленно обрабатывали умы народных масс в клубах, в секциях и в группах, толпившихся у Дворца правосудия. Намеренно поддерживали смешение двух Монморенов — того, которого оправдывали и который никогда не играл политической роли, и того, который был министром и считался одним из главных наперсников Людовика XVI. Собравшиеся, рукоплескавшие оправданиям в предыдущие дни, встречают это оправдание яростным ропотом: «Вы сегодня освобождаете его, — кричит чей-то голос из зала, — а через две недели он велит нас перерезать». Председатель Ослен дал партии демагогов немало залогов; но всё же в тот день он был органом закона и потому считает нужным призвать зал к тишине и уважению. Однако его увещевания тщетны; люди, подосланные вожаками Коммуны, упорно требуют пересмотра дела вторым отделением трибунала. Они изрекают самые яростные угрозы в адрес обвиняемого, если трибунал выпустит его на свободу. Устав от борьбы, председатель вынужден взять Монморена под руку и сам отвести его обратно в Консьержери под вой разъярённой толпы.

На следующий день трибуналу, чтобы не оставаться под оскорблениями зала, не только пришлось предать суду национального комиссара Бото, заседавшего по делу Монморена и якобы выказавшего себя слишком благосклонным к обвиняемому, но и позволить восьми лицам из присутствовавших, сопровождаемым судебным приставом, удостоверить, что оправданный накануне всё ещё находится под затворами Консьержери. Несчастному недолго пришлось там оставаться: убийцы из Коммуны привели в исполнение приговор, тайно вынесенный диктаторами из Ратуши и который присяжные чрезвычайного трибунала отказались взять на свою совесть[22].

VI

Прежде чем рассказывать о последних фазах борьбы, столь живо разгоревшейся между диктаторами из Ратуши и национальным представительством, бросим взгляд на опасности, угрожавшие Франции и долженствовавшие объединить все власти в одной мысли, в одном общем действии.

Опасности эти были громадны, но отвращать их следовало не попранием всех божеских и человеческих законов. Народ лишь тогда действительно достоин свободы, когда умеет хладнокровно смотреть на грозящие ему опасности и находит в себе достаточно силы, чтобы обуздывать бурные внушения страха.

Враг вторгся на французскую территорию и обложил Лонгви и Тьонвиль. Эта последняя крепость мужественно выдержала первые атаки коалиционных армий, но Лонгви сдался. Люкнер был вынужден очистить лагерь в Фонтуа на самой границе и отойти в окрестности Меца. Франция могла противопоставить захватчикам, численность которых оценивали в двести шестьдесят тысяч, лишь девяносто шесть тысяч человек линейных войск. Среди этих захватчиков, как ни прискорбно это отметить, находилось несколько корпусов эмигрантов, старавшихся сеять возмущение и измену в рядах наших солдат[23].

В Пуату уже начиналось брожение: в Шатийоне произошло кровавое столкновение между крестьянами и национальными гвардейцами департамента Дё-Севр. Можно было уже предвидеть, что предсказания Казалеса сбудутся[24]: огонь гражданской войны, который Законодательное собрание почти что намеренно раздувало рядом мер, одна безрассуднее другой, готов был вспыхнуть и произвести в западных провинциях, где он давно тлел, обширный и ужасный пожар.

23 августа министр иностранных дел Лебрен представляет Собранию общий обзор внешних сношений Франции. Какие бы ораторские предосторожности он ни принимал, он не может скрыть, что почти вся Европа, по-видимому, готова примкнуть к коалиции, уже образовавшейся между Пруссией, Австрией и Германской империей. Пьемонт пропускает австрийцев, Испания принимает угрожающее положение, Россия обнаруживает по отношению к нам явное недоброжелательство; наконец, английское правительство только что предписало своему послу временно покинуть Францию, поскольку, после отстранения короля, его верительные грамоты не имеют более законной силы[25].

Положение, созданное для членов дипломатического корпуса, стало, надо признать, весьма затруднительным. Собрание уже допустило, чтобы Коммуна посягнула на священный характер послов в лице посланника Венецианской республики. Кареты этого дипломатического агента были задержаны у застав и обысканы; слуги, правившие ими, посажены в тюрьму, а сам посол притащен к барьеру генерального совета[26]. Эти факты вызвали весьма резкий протест представителей держав, сохранивших сношения с французским правительством. 23 августа, почти тотчас после доклада Лебрена, докладчик дипломатического комитета представил Собранию отчёт об этом деле. Он предложил предоставить свободный выезд из королевства не только послам, но и иностранцам, и это во имя законов гостеприимства. Это предложение вызвало ропот слева. Тюрио потребовал, чтобы декрет применялся лишь к признанным послам и посланникам.

«Мы должны, — сказал он, — оставаться теперь в естественном состоянии по отношению к другим нациям. Французская нация осуществляет и должна осуществлять верховную полицию на своей территории... Иностранец не остаётся иностранцем в стране, где он преступник. Он подлежит там закону, как все уроженцы королевства... Наконец, разве есть более верное средство составить и исполнить заговор против Франции, чем позволить выезд всем, кто назовётся иностранцем? Нет; эти люди, употребив внутри кинжал и яд, поехали бы за границу строить козни против свободы».

Собрание принимает эту теорию и вычёркивает из проекта декрета всё, что касается простых иностранцев. Оно постановляет, что паспорта послов будут по-прежнему выдаваться министром, но визироваться парижской муниципальностью; паспорта же их родных и свиты будут выдаваться в той же форме, но после того, как секции, на территории которых проживают послы, тщательно удостоверят личности лиц, включённых в эти паспорта[27].

Представители народа не нуждались в предостережениях Лебрена, чтобы ускорять приготовления к национальной обороне. Они ежедневно посвящали по нескольку часов изданию декретов о формировании новых полков; выслушиванию писем,