Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Дантона, но не лишённый заботы о достоинстве собрания, председателем которого он в этот момент является, восклицает: «Перейти к очередным делам значило бы уклониться от вопроса; администраторы могут быть отстранены и тем более уволены лишь законодательным корпусом. Непонятно, как временные представители Парижской коммуны могли помыслить об отстранении директории, в образовании которой участвовали и другие коммуны, кроме парижских, — директории, которая стоит над ними».

Робеспьер пытается прервать оратора на середине его речи. «Никаких прений у барьера!» — кричат ему. Трибуну приходится выслушать до конца выговор Лакруа, не имея возможности возразить, и покинуть барьер прежде, чем на его требование был дан какой-либо ответ.

Воображая себя, без сомнения, у якобинцев или в Коммуне, Робеспьер только что принял в полном составе Собрания ту дерзкую осанку и тот повелительный тон, которые в других местах уже исключали всякое противоречие. Каково же должно было быть его тайное раздражение, когда энергичным призывом к порядку его обрекли на молчание! Какая ненависть должна была накопиться в его сердце против того, кто, не предчувствуя будущего значения желчного трибуна, грубо пригнул его, как первого встречного, под уровень закона[17]!

V

В предыдущей книге мы рассказали об образовании, введении в должность и первом приговоре трибунала 17 августа. За несчастным Коллено д'Ангремоном вскоре последовали другие жертвы.

У Лапорта, интенданта цивильного листа, были найдены бумаги, весьма компрометировавшие короля. Верный слуга, оказавшийся их хранителем, исполнял при Людовике XVI одну из тех должностей, чья тесная и необходимая подчинённость исключает всякую собственную волю и, следовательно, всякую ответственность. Но его имя часто смешивалось в клубах и в Собрании со всеми обвинениями, бросаемыми против двора; именно ему Людовик XVI поручил во время поездки в Варенн положить на стол Национального собрания тот столь несвоевременный и неосторожный протест, приготовленный беглым монархом. Этого было более чем достаточно, чтобы особо обречь его мести демагогии. Перед трибуналом Лапорт не отрёкся от своего господина и, подобно ему, имел лишь слова прощения для своих палачей.

«Граждане, — воскликнул он тотчас после того, как председатель трибунала произнёс роковой приговор, — я умираю невинным... Да возвратит моя смерть спокойствие империи, да положит она конец внутренним раздорам!.. но я сомневаюсь в этом!.. Да будет приговор, лишающий меня жизни, последним неправедным приговором этого трибунала!»[18]

В тот самый день, когда Лапорт всходил на эшафот (23 августа), начался процесс Дю Розуа, редактора «Газет де Пари». В его бумагах было найдено огромное количество писем, адресованных журналисту и которыми он волен был воспользоваться или нет. Его сделали ответственным за все сумасбродства его корреспондентов, хотя большинство их не были ему лично известны. В многочисленности его связей, в сосредоточении стольких писем в одних руках хотели видеть явное доказательство заговора, который искали повсюду и не находили нигде. Мужественный писатель не побоялся защищать перед судьями принципы, которые отстаивал в своей газете; за это он был приговорён к смерти — к вящей славе свободы печати! 25 августа, в девять часов вечера, поднимаясь по ступеням эшафота, он воскликнул: «Такой роялист, как я, должен был умереть в день Святого Людовика»[19].

Три осуждения — д'Ангремона, Лапорта и Дю Розуа — лишь разожгли у диктаторов из Ратуши вкус к новым приговорам. Чтобы лучше дать понять чрезвычайному трибуналу, чего от него ждут, и чтобы не оставлять без дела это ужасное орудие власти, они особым постановлением велели оставить орудие казни постоянно стоять на Карусельной площади и собственной властью заказали новую машину, которую надлежало воздвигнуть на Гревской площади. Это нисколько их не касалось, ибо исполнение уголовных приговоров относилось исключительно к ведению департаментской администрации. Но разве не входило в их задачу устрашать побеждённые партии и приучать массы к самым трагическим зрелищам[20]?

27 августа им услужили как нельзя лучше. В этот день на Гревской площади при свете факелов совершилась тройная казнь: три изготовителя фальшивых ассигнатов были приговорены к смертной казни обычным уголовным трибуналом; показывая народу голову одного из них, палач оступился и замертво рухнул на мостовую. Не было ли то предостережением Провидения, убравшего палача в ту самую минуту, когда его должность становилась ненужной, ибо другие руки должны были в иных местах, вне эшафота, заклать жертвы, обречённые народной ярости?

Однако, словно для того чтобы расстроить расчёты диктаторов из Ратуши, за тремя смертными приговорами трибунала 17 августа последовало несколько оправданий. Ещё не успели уничтожить всякое чувство жалости в сердцах судей, разбиравших дела, присяжных, выносивших вердикты, и завсегдатаев, составлявших публику заседаний. Лишь позднее, после множества проб, всевозможных подстрекательств, перетрясок личного состава и изменений законодательства, удалось достичь того прекрасного идеала демагогического правосудия, который был осуществлён декретом 22 прериаля II года. В августе 1792 года ещё снисходили до того, чтобы выслушивать защиту обвиняемых; посвящали несколько часов разбору дела; сам Фукье-Тенвиль, тогда лишь один из семи председателей жюри, выказывал некоторую человечность и некоторое уважение к формам.

Первое из этих оправданий было вынесено в пользу старого д'Аффри, полковника швейцарцев. Ему нетрудно было доказать, что в минуту катастрофы он был болен и никак не участвовал в обороне Тюильри. Торжественно оправданный 23 августа, он через несколько дней был вновь предан суду. Не побоялись нарушить по отношению к нему все начала уголовного законодательства, подвергнув его за то же деяние новому суду. Но жюри вторично вынесло ему оправдательный приговор, к великому удовольствию народа, как говорит сам ультрапатриотический составитель «Бюллетеня трибунала 17 августа».

Так же было и с неким Доссонвилем, лимонадчиком и мировым приставом секции Бон-Нувель, обвинённым в том, что он был агентом и сообщником Коллено д'Ангремона, но чей роялизм сводился скорее к мнениям завсегдатаев его кабачка, чем к его собственным[21].

28 августа начался процесс Монморена. Существовало два лица с этим именем, довольно близкие родственники.

Один, Люс де Монморен, бывший полковник Фландрского полка, был губернатором Фонтенбло и после революции был избран мэром этого города, где его очень любили. Другой, Арман де Монморен, был министром иностранных дел в 1791 году; его имя приобрело совершенно особую известность, потому что его прочли внизу паспорта, которым воспользовалась королевская семья при поездке в Варенн. После 10 августа в Тюильри были найдены письма, где шла речь о приготовлениях к обороне, о намерении двора удалиться из Парижа и особенно об одном разговоре между несколькими депутатами о событиях, предшествовавших восстанию. Сначала предположили, что эти бумаги принадлежат бывшему министру, и против него был издан особый приказ об аресте. Захваченный в убежище, предоставленном ему в глубине одного предместья, он