Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

городов, особенно если в них проживал кто-нибудь из знати или сановников. В 1492 году король Фердинанд и королева Изабелла издали указ, запрещавший жителям Вальядолида «растить и убивать, а также просто растить свиней, больших и малых, у себя дома и за его пределами». Они объясняли, что это стало ответом на петицию городских властей, где «сообщалось о дурном и опасном обычае… разводить в городе свиней и позволять им свободно разгуливать по улицам», что «причиняет немало вреда и ущерба строениям и домам и ведет к болезням и инфекциям, ибо улицы и аллеи все время пребывают в грязи». Чтобы обеспечить соблюдение указа, за бродячих свиней назначили вознаграждение. Тому, кто ловил одну из них, причиталась половина стоимости «продукта», другая же половина шла на «ремонт стен, улиц и общественных зданий города»[250]. Сохранились свидетельства попыток принудить жителей Вальядолида соблюдать этот закон. В ноябре 1591 года власти оштрафовали тех, кто нарушил указ, запрещавший держать свиней и домашнюю птицу в жилых районах. Ану Видаль, хозяйку трактира на площади Ринконада, оштрафовали на четыре реала за то, что у нее «в заведении обнаружили поросят» (по заверениям чиновника, он «вышвырнул их прочь» по прибытии). Живший неподалеку Франсиско Альварес «сознался, что у него есть cochinos, но он держит их рядом с домом», а Алонсо Эрнандес «признался, что у его жены есть два поросенка». Дамиану Фернандес, отрицавшую, что она является владелицей таверны рядом с Puerto del Campo (Городскими воротами), тем не менее оштрафовали за поросенка, «неопрятного вида кормушку» и «лохань с объедками для поросенка»[251]. Подобный же закон издали в Мадриде, где с 1561 года постоянно располагался Королевский суд, отчего население города быстро росло[252]. В 1588 году, а затем и в 1609-м муниципальные власти вводили запрет на свободный выгул свиней на улицах города, дополнив его со временем положением о том, что «каждый, кому они попадутся на пути, может зарезать их и получить от этого прибыль». В начале XVII века такие декреты издавались с завидным постоянством[253].

Скотоводческие и мясокомбинатные комплексы средневековой и ранней современной Европы и Средиземноморья создавали барьеры между теми, кто интенсивно работал с животными, и теми, кто был их владельцами, а также между теми, кто обрабатывал их туши и части, и теми, кто употреблял их в пищу. Человек, который обедал тушеным мясом, грыз кусок сыра, надевал кожаный башмак и зажигал свечу, не имел ни малейшего – пусть даже мимолетного – отношения к тому самому животному, чью плоть, шкуру и внутренности он поглощал и использовал. Если на охоте в животных ценилась индивидуальность, то домашний скот воспринимался как единое целое. В отличие от охоты, когда знать ценила зверя, выбранного в качестве добычи, за присущие только ему качества, в скотоводстве индивидуальность каждого отдельного животного стиралась. Поскольку оптимальным условием для возникновения интерсубъективности служат близкие, доверительные отношения, где есть место чуткому наблюдению и эмоциональному отклику, то сам собой напрашивается вывод: когда рассматриваешь животных в общей массе, гораздо легче увидеть в них объекты. Если на охоте животные воспринимались как субъекты и соревноваться или действовать с ними сообща было само собой разумеющимся, то ganado (скот) был объектом, требующим управления – пассивным получателем часто эмоционально и физически мучительных процедур, необходимых для его размножения, откорма, стрижки и убоя. Жизнь домашнего скота воспринималась как некая переходная стадия, кульминацией которой должна стать смерть или лишение каких-то частей туши. Охотники отождествляли себя со своей добычей и животными-вассалами, а те, кто владел скотом, управлял им и потреблял его мясо, испытывали к нему отчуждение.

* * *

Среди животных, вовлеченных в сельское хозяйство, далеко не все относились к категории домашнего скота. Технологии животноводства породили отдельный класс «хищников»: animals carniceros (буквально «животных, которые питаются мясом») и savandijas (вредителей). Защищая скот, пастухи убивали вредителей, расставляя капканы, натягивая сети и стреляя в них из ружей. Хотя на первый взгляд кажется, что между желанием истребить хищников и вредителей и охотой есть что-то общее, у живших в то время европейцев было весьма отчетливое представление о такой форме убийства. Ее практической целью было устранить угрозу животноводству, и, как видно по негативной окраске слова, вредители вызывали лишь презрение и не удостаивались того почтения, которое вызывала у охотников добыча. К вредителям относились птицы: они разоряли поля и воровали рыбу из прудов, а пернатые хищники и вовсе лакомились цыплятами[254]. Кроме того, были еще волки и лисы, которые поедали коз и овец, а иногда даже особо нерадивых собак[255]. Владельцы скота, как правило, награждали местных жителей, когда они убивали волков и в особенности их выводок. В бухгалтерской книге одной знатной семьи имеется запись, сделанная предводителем пастухов, что «крестьян, которые принесли несколько волков, наградили тремя сырами, а трем другим дали три сыра за то, что они принесли три волчьих выводка»[256].

Кроме того, животноводство способствовало появлению рабочих животных[257]. Подобно прислуге из числа людей, такие животные были незаменимы: они заставляли землю приносить плоды. Волы и лошади возделывали поля, мулы отвозили товар из деревни в город, а собаки охраняли овец, защищали собственность и пасли быков[258]. Эррера писал о волах: «Из четырех частей работы и труда три приходятся на их долю, и этим они очень нас выручают: как они стараются пахать землю, сеять зерно, собирать урожай, молотить [пшеницу], возить ее доро́гою домой, таскать на себе хворост и камни и выполнять много других дел и тягот наших. Несомненно, они есть наши сотоварищи, всегда верные и преданные помощники человека»[259]. Рабочие животные помогали людям не только в поле, но и на скотобойне. Перегонять коров и быков было невозможно без участия крупного рогатого скота и собак. Кроткие кастрированные волы, которых называли cabestros (те, что идут впереди), возглавляли, как видно из их прозвища, процессию коров, идущих на скотобойню или в мясную лавку  [260]. Псы тоже принимали в этом участие[261]. В «Новелле о беседе собак» Сервантес замечательно изобразил одного из таких псов, Бергансу, наделив его при этом даром речи. Герой рассказа вспоминает, как его хозяин, работник скотобойни по имени Николас, «учил [его] и других щенят бросаться вместе с большими аланскими псами на быков и вцепляться им в уши. Без особого труда [он] стал докой по этой части»[262][263]. Рабочие животные использовались прежде всего как «грубая сила» (отсюда и название), тогда как домашний скот ценили за те продукты, что он дает. Однако порой эти категории не имели ясных очертаний, как в случае