Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

французский народ, не свободный народ первым подаст пример подобных средств против своих врагов».

Его коллега и друг Сер (из Бордо) прибавляет: «Собрание не может издать предлагаемый закон, не обесчестив себя перед всеми цивилизованными нациями». Тем не менее крайняя левая требует передачи вопроса в чрезвычайную комиссию. «Одна эта передача, — восклицает Ларивьер, — была бы оскорблением французскому народу». Несмотря ни на что, она декретируется; Собрание косвенным образом решает, что теория убийства будет подвергнута обсуждению его комитета[11]. Последний, поспешим сказать, забыл представить доклад, которого, впрочем, у него забыли и потребовать.

Пока в Собрании обсуждали участь неприсягнувших священников, жён и детей эмигрантов, страсти парижского населения старались распалить устройством траурного празднества в честь победителей равенства и свободы, павших 10 августа, в «резне Святого Лаврентия», как выражались якобинские газеты. Приготовления к этому празднику были заказаны Сержаном, одним из тех, кто восемь дней спустя должен был руководить сентябрьской резнёй. Они были задуманы так, чтобы усилить гнев и ненависть масс, уже лихорадочно возбуждённых известиями с границ и обвинениями в измене, туманно бросаемыми с трибуны.

Посреди сада Тюильри, опустошённого восстанием, возвышался колоссальный обелиск с надписью:

ТИШЕ! ОНИ ПОКОЯТСЯ.

На знамёнах, которые несли конные волонтёры, читался список главных избиений, приписываемых демагогами роялистам и конституционалистам:

Резня в Нанси.

Резня в Ниме.

Резня в Монтобане.

Резня в Авиньоне.

Резня в Ла-Шапель.

Резня в Карпантра.

Резня на Марсовом поле и т. д.

На других знамёнах красовались фразы вроде:

«Плачьте, супруги, матери и сёстры, о потере жертв, закланных изменниками; мы же клянёмся отомстить за них!»

Саркофаг медленно двигался, влекомый быками. Затем появлялась статуя Закона, сопровождаемая судьями всех трибуналов; потом статуя Свободы, несомая национальными гвардейцами.

Посреди амфитеатра, занятого депутатами, была поставлена трибуна для речей, и Мари-Жозеф Шенье, поэт и официальный оратор минуты, произнёс надгробное слово «знаменитым жертвам тирании».

Это празднество было вполне языческим. Впервые с начала революции религия не была призвана молиться над кенотафом мёртвых, чью память чествовали. Ибо если религия ещё существовала по имени, то на деле её уже не было. Католические священники были объявлены вне закона, конституционные — презираемы. Те, кто поддерживал новый культ посредством самых жестоких преследований, из стыдливости отстраняли его от своих публичных церемоний. Устроители праздника надеялись поразить и взволновать дух масс, представив их глазам зрелище, которое считали внушительным и которое было лишь смехотворным. Действие не отвечало их ожиданиям. Толпа не выказала ни благоговейной тишины, ни глубокой скорби, как то предписывала официальная программа. Среди этих зрителей, которым полагалось оплакивать братьев и чтить мучеников, царило полнейшее равнодушие[12]. Речью Мари-Жозефа занимались очень мало, а гораздо больше — всё более явным соперничеством и всё более ожесточавшимися ссорами, ежедневно вспыхивавшими между Коммуной и Законодательным собранием.

IV

Эти ссоры, казалось, на миг утихли, ибо Собрание уступило всем притязаниям своей соперницы. Оно с неохотой, но всё же повиновалось всем приказам, отданным ему именем Коммуны относительно содержания королевской семьи и учреждения исключительного трибунала для суда над побеждёнными 10 августа. Но оставался один вопрос, который, несмотря на снисходительность или, вернее, униженность представителей народа, поддерживал гнев диктаторов из Ратуши: вопрос о реорганизации совета департамента.

По декрету от 13 августа каждая из сорока восьми парижских секций и каждый из шестнадцати сельских кантонов призывались избрать по одному члену этого совета. Новые администраторы должны были вступить в должность, как только их наберётся двадцать.

Почти все сельские кантоны поспешили избрать своих представителей; но, повинуясь, без сомнения, тайным предписаниям, разосланным Коммуной, парижские секции воздержались от этих назначений. Избранные администраторы решились пойти и изложить Собранию то плачевное положение, в котором очутились. Они были избраны, но не могли быть введены в должность из-за недостаточного числа коллег. Недоброжелательство было слишком явным, требования чрезвычайной комиссии слишком настоятельными, чтобы подобный скандал мог долго продолжаться[13].

21 августа, когда некоторые секции решились повиноваться закону, совет департамента смог наконец образоваться[14]. Уже на следующее утро избранные члены в полном составе являются в Законодательное собрание засвидетельствовать ему своё почтение и заявить, что готовы исполнять обязанности, возложенные на них законом; оратор старается перечислить их именно потому, что они оспаривались[15]. Коммуна, в самом деле, имела наглость накануне расклеить постановление, в котором заявляла, что для обеспечения общественного спасения и свободы ей нужна вся власть, переданная ей народом в ту минуту, когда он был вынужден вновь взять в свои руки осуществление своих прав. «Двойное народное представительство, — читалось в нём, — одно под именем совета Коммуны, другое под именем совета департамента, может лишь разделять граждан и сплачивать врагов свободы, которые уже начинают возобновлять свои преступные интриги; дело нового возрождения может быть завершено лишь теми же средствами, какими было начато».

Легко понять гнев, овладевший Коммуной, когда она узнала о выступлении, с которым департаментские администраторы только что выступили в зале Манежа. Она немедленно вызывает к себе магистратов, осмелившихся на акт независимости. Привычка повиноваться малейшим приказам диктаторов из Ратуши настолько укоренилась даже у высших властей, что новые избранники тотчас являются по этому странному вызову. Встреченные улюлюканьем с трибун, они пытаются представить робкие оправдания, но получают суровое внушение от председателя и прокурора-синдика. Более того, их заставляют тут же, в заседании, поклясться, что они откажутся от должностей, во владение которыми только что вступили, и не примут иного звания, кроме звания «комиссаров налогов». По принесении клятвы их отправляют в Собрание под присмотром и охраной депутации, во главе которой, естественно, стоит оратор торжественных случаев Робеспьер.

Тот является к барьеру Законодательного собрания как торжествующий диктатор. Разве не ведёт он за собой, робких и покорных, тех самых людей, которых Собрание намеревалось навязать Коммуне в качестве её иерархических начальников? Разве не привык он видеть, как воля, которую он диктует Собранию, превращается в декреты?

«Законодатели, — говорит он, — вы видите депутацию, состоящую из части членов Коммуны и части членов, избранных секциями для замены того, что называлось департаментом. Мы уже излагали вам наши опасения относительно образования нового департамента, уже нам казалось, что возрождаются зародыши раскола и аристократии. Мы просветили наших доверителей. Эти тучи рассеялись сами собой. Члены, избранные секциями, явились в Коммуну; они поклялись не принимать иного звания, кроме звания комиссии налогов. Мы просим вас освятить декретом этот великий акт братства и единения»[16].

Собрание возмущается, видя, что у него в четвёртый раз просят истолкования постановлений, которые оно уже под давлением своей соперницы против воли исправляло, дополняло и урезывало. Требуют перехода к очередным делам. Лакруа, друг