Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

VIII

Псевдофедераты каждый день заявляли о готовности умереть за отечество, но оставались в Париже, шатались по кабакам и клубам, толпились у подступов к Собранию и дворцу, чтобы оскорблять королевскую семью и депутатов-конституционалистов, сочиняли адреса с требованием предать суду генералов, которые в тот самый момент защищали нашу территорию. Тем временем настоящие федераты со всех концов королевства направлялись к действующим армиям или в резервные лагеря. Некоторым пришлось пройти через столицу, или же они позволили привести себя туда, хотя Париж и не лежал на их кратчайшем пути. Но едва прибыв, они сумели заметить коварные происки, которыми их старались окружить. Они оценили сотоварищей, среди которых оказались по ошибке; они поспешили бежать от братоубийственных распрей и покинуть клубы ради лагерей[19]. Там, по крайней мере, поведение не вызывало сомнений; там все с восторгом отдавались одним и тем же чувствам — ненависти к чужеземцу и любви к отечеству.

Но эти новые силы ещё не знали самих себя; их надлежало организовать, или, вернее, надлежало организовать всю армию — дело тем более трудное, что эмиграция почти истощила старые кадры, а перед лицом опасности отечества приходилось, так сказать, на ходу создавать всю материальную часть, вооружать, снаряжать, обучать огромную массу добровольцев.

Законодательное собрание оказалось на высоте своей задачи. Историки превозносили героическое сопротивление, которое Франция противопоставила чужеземному вторжению, и всю честь приписывали Конвенту; они проявили величайшую несправедливость к Собранию, декретировавшему реквизицию 1792 года. Главные элементы национального сопротивления были подготовлены чрезвычайной комиссией, составленной наполовину из конституционалистов, наполовину из жирондистов, единодушных во всём, что касалось защиты территории. Если Верньо, её постоянный орган, имел несчастье связать своё имя, как председатель Законодательного собрания и Конвента, с событиями навсегда прискорбными, то его увлечения и ошибки будут искуплены, мы надеемся ради его памяти, его мужеством и огромной услугой, оказанной им Франции, которую он наделил армией, долженствовавшей спасти её от чужеземного вторжения.

24 июля Верньо представил декрет, согласованный с генералами Рейнской и Южной армий, по которому батальоны добровольцев должны были формироваться по кантонам, а чины, вплоть до подполковника, замещаться по выборам. Эти молодые люди, вышедшие, так сказать, из одной деревни, издавна имевшие возможность оценить друг друга, не колебались в момент, когда им предстояло встретиться с закалёнными войсками, отбросить привязанности, соперничество, зависть и выбрать, чтобы вести их к победе или к смерти, самых способных и самых энергичных из своей среды. Если просмотреть список офицеров, которые в каждом департаменте были избраны в высший час опасности отечества, чтобы идти во главе федератов, в нём находишь имена большинства тех прославленных воинов, которым предстояло разрушить старую тактику генералов Фридриха, Марии-Терезии и Екатерины и в течение четверти века наполнять Европу шумом своих подвигов[20].

На следующий день (25 июля), опять-таки по предложению Верньо, Законодательное собрание приняло декрет, запрещавший под страхом смерти всем комендантам крепости сдаваться, прежде чем враг проломит действительно проходимую брешь, и повелевавший жителей или административные органы военных городов считать мятежниками и объявлять изменниками отечества, если они попросят о капитуляции.

Так Законодательное собрание отвечало на опасения всей Франции в момент отступления Люкнера — опасения, усиленные словами, которые будто бы произнёс старый маршал:

«При том ужасающем состоянии, в котором находится армия, я не могу поручиться, что австрийцы не будут в Париже через шесть недель!»

Австрийцы в Париже! Им суждено было прийти туда лишь двадцать два года спустя, после того как они были трижды отброшены за наши границы, сокрушены в Италии и Германии, вынуждены дважды претерпеть позор взятия Вены и подписать четыре или пять договоров, один тяжелее другого. Им суждено было прийти туда лишь в тот день, когда Франция, истощённая неслыханными бедствиями, вызванными честолюбием ненасытного завоевателя, навлекла бы всю Европу на свои поля, лишённые защитников. Но кто мог в июле 1792 года поручиться, что чужеземец будет остановлен с первых же шагов в Шампани, что у Франции, как некогда у Греции, будут свои Фермопилы? Роялисты, монтаньяры и конституционалисты — все, устремив взгляд на карты Франции, с тревогой и задумчивостью изучали области, где должна была решиться судьба страны. Каждый, с совершенно различными надеждами, страхами и гневом, следил там за движением союзных армий, считал переходы, которые они уже совершили, и те, что им ещё оставалось пройти до Парижа, до этого города, который эмигранты и иностранные государи открыто называли целью кампании, или, вернее, увеселительной прогулки, которую они собирались предпринять[21].

Тем временем ультрароялистские и ультрареволюционные газеты, казалось, сговорились разжигать страсти и удовлетворять свою частную ненависть. Первые не скрывали заранее испытываемой радости при известии о возвращении эмигрантов, предшествующих или следующих за чужеземными армиями; они не истощались в шутках о том, что произойдёт в Париже, когда уланы восстановят королевскую власть[22]. Вторые пользовались смутой и замешательством, царившими во всех умах, чтобы клеветать на жирондистов, чьё превосходство уже внушало зависть подлинным вождям демагогии. Так, друзья Робеспьера и Марата распускали слух, будто Верньо, Гюаде, Кондорсе, Бриссо взяли паспорта, чтобы бежать из Парижа и в случае нужды найти убежище в Англии. На это нелепое обвинение Бриссо отвечал с благородной гордостью: «Я слишком презираю трусов, покидающих свой пост в переживаемый нами кризис, чтобы разделить их позор». Что касается остальных, клевета отпала сама собой, но мы увидим, как она возродится и станет против них обвинительным пунктом перед революционным трибуналом.

IX

Были ли эти клеветнические слухи вызваны позицией, занятой главными жирондистами во второй половине июля? Ничего утверждать на сей счёт нельзя.

Мы уже видели, как составитель адреса федератов якобинцам вставил несколько намёков насчёт расчётов тех, кто не желал ничего иного, кроме смены министерства в пользу своих друзей. Несколько дней спустя (18 июля) другой якобинец публично упрекал в зале Сент-Оноре Верньо в том, что тот хранил молчание при обсуждении дела Лафайета и был недалёк от сделки с королём, если тот согласится вернуть к власти некоторых министров.

Робеспьер следил за жирондистами с той ревнивой ненавистью, которая часто даёт необычайные прозрения; знал ли он, что в тот момент они вели переговоры с Людовиком XVI через посредство художника Боза и Тьерри, одного из королевских камердинеров? Боз взял на себя инициативу этих переговоров, наивно воображая, что сможет довести до благополучного конца предприятие, в котором и более ловкие люди, по всей вероятности, потерпели бы неудачу; ибо с обеих сторон нужно было отбросить множество предрассудков, обид и недоверий. Боз добился от трёх главных жирондистских вождей — Жансонне, Гюаде и Верньо, — что они напишут ему письмо, предназначенное быть положенным перед глазами Людовика XVI. В этом послании