Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

туда, они были значительно увеличены записавшимися, которые, не сняв рабочей одежды, уже имели за спиной ранец, на плече ружьё или пику и шли, распевая патриотические песни. Огромная толпа сопровождала их с криками: «Да здравствует нация! Да здравствует свобода! Да здравствуют их защитники!»

Святой и упоительный восторг, ты должен был бы быть беспримесным! Все страсти, все исступления политических сект должны были бы угаснуть у подножия этих амфитеатров, где любовь к отечеству рождала героев. Но партийный дух не может успокоиться даже перед самыми возвышенными зрелищами. Те сикофанты, которые заимствовали маску патриотизма, чтобы насыщать свою непримиримую ненависть, громко говорили в толпе:

«Несчастные! куда вы бежите? Подумайте же, под какими начальниками вам придётся идти на врага! Ваши главные офицеры почти все дворяне; Лафайет поведёт вас на бойню. Разве вы не видите, как за жалюзи Тюильри улыбаются свирепой улыбкой вашей великодушной, но слепой готовности»[16].

Так старались остановить порыв парижских добровольцев; особенно старались удержать в Париже самых восторженных из департаментских федератов; их хотели заставить послужить успеху замыслов, которые ультрареволюционные вожаки уже почти не давали себе труда скрывать. Достаточно пробежать «Журналь де ла Сосьете дез Ами де ла Конститюсьон», чтобы увидеть, что в тот самый момент, когда Национальное собрание посвящает все свои заботы национальной обороне, якобинцы говорят о наших армиях лишь для того, чтобы изобличать измену генералов и возбуждать солдат против офицеров. Их занимают гораздо менее средства защитить границы от вторжения, чем низвержение королевской власти. Так, на заседании 15 июля Бийо-Варенн, бывший тогда ещё весьма безвестным адвокатом, восклицает: «Момент решающий. Наши братья по оружию здесь; если они уйдут, не приняв великих мер, все жертвы революции приведут отечество лишь к рабству». Так, несколько дней спустя Робеспьер заявляет, что прежде чем думать об отражении внешнего врага, надобно покарать изменника, чьё существование угрожает спокойствию Франции. Какого изменника? Робеспьер остерегается быть ясным; он предпочитает держаться в тумане. Но этот туман грубо разрывает Дантон. «Пусть федераты, — восклицает он прямо в клубе, — рассмотрят, что надобно сделать для спасения отечества от измен исполнительной власти. Право петиций не было погребено на Марсовом поле вместе с трупами тех, кого там умертвили... Пусть же федераты представят Собранию петицию об участи исполнительной власти и не расходятся, пока изменники не будут наказаны или, лучше, не уйдут за границу»[17].

VII

Когда пишешь историю 1792 года, приходится пользоваться одним и тем же наименованием — «федераты» — для обозначения как храбрецов, своим мужеством спасших Францию от чужеземного вторжения, так и негодяев, заимствовавших маску патриотической самоотверженности, чтобы безнаказанно предаваться убийству и грабежу[18]. У нас не хватит похвал для одних и презрения для других.

Каждый вечер зал на улице Сент-Оноре был полон псевдофедератов, которые приходили класть на стол председателя верительные грамоты, выданные им братьями и друзьями из аффилированных обществ, по наущению которых они и отправились в Париж. Под рукоплескания завсегдатаев этого места они выдавали себя за вершителей судеб Франции, присваивали себе право говорить от имени своих департаментов, которые, конечно, не давали им на то никакого поручения. Так, можно было слышать (12 июля), как два федерата из Шаранты заявляли, что не покинут Париж, пока Национальное собрание не вынесет решения об участи исполнительной власти; другие, из Кальвадоса, открыто требовали низложения короля; один из их соратников, из Дрома, восклицал (16 июля): «Только народ может спасти Францию; но где найти народ?.. В федератах! Если Национальное собрание не имеет права вернуть суверенитет народу, народ возьмёт его сам». Народ, разумеется, это был он сам и его достойные сообщники.

У якобинцев был организован центральный комитет федератов, который, соединившись с главными вожаками клуба, вступил в сношения с тайными комитетами различных парижских секций. Этот центральный комитет вскоре стал движущей пружиной восстания. Его первым актом был выпуск следующей программы, находившейся в явном противоречии с декретами Собрания: «Прибывшие или находящиеся в пути федераты не должны позволять разделять себя, они должны составлять единую массу в Париже и, вопреки всем приказам, которые им могут быть даны, отказываться отправляться в лагерь в Суассоне».

Упорствуя не покидать Париж по истечении законного срока, федераты рисковали не получить тридцать су в день, которые им были назначены. На публичном заседании якобинцев было предложено разрешить это финансовое затруднение. Множество приверженцев заявили, что готовы принять у себя каждый по одному федерату. С этих пор эти люди, получавшие кров, угощение, беспрестанно разгорячаемые возлияниями в многолюдной компании и речами, произносимыми в их честь в клубе Сент-Оноре, стали, как легко понять, слепыми орудиями грозного общества.

17 июля депутация федератов предстаёт перед решёткой Собрания и читает там адрес, в котором находятся следующие фразы:

«Представители, нам говорят, что нация в опасности; это значит призвать нас к ней на помощь, это значит сказать нам, что она должна быть спасена; если она не может быть спасена своими представителями, то должна спастись сама.

Отцы отечества, мы не хотим посягать на нашу конституцию, но мы хотим, чтобы она существовала и могла исполняться; мы не отказываемся повиноваться королю, но мы полагаем большое различие между королём и заговорщицким двором, наказания и изгнания которого требуют сама конституция и все божеские и человеческие законы».

Употребив эту ораторскую предосторожность, просители изобличают Лафайета, удивляются, что он ещё существует, требуют отрешения от должности департаментских директорий, соединившихся против общественной свободы, и настаивают, чтобы с исполнительной властью было сделано то, чего требуют спасение государства и самой конституции в случаях, когда нация ею предана.

У якобинцев федераты говорили почти тем же языком:

«Братья и друзья, мы услышали крики отечества в опасности и полетели ему на помощь. В Париже мы должны победить или умереть, и мы поклялись здесь остаться. Здесь наш пост; здесь место нашего торжества или нашей могилы.

Простые, как природа, чистые, как воздух, которым дышат в наших деревнях, мы не те, кого заразит ядовитое дыхание честолюбцев... Уже угадываются происки тех, кто видит спасение государства в смене министров...»

Журнал якобинцев не сохранил нам имени автора этих двух образцов красноречия; мы склонны приписать их самому Робеспьеру. Нам кажется, что мы узнаём его по тягучему и буколическому слогу, ему свойственному, по почти отеческой нежности, с которой он принял оба эти адреса в своей газете «Дефансёр де ла Конститюсьон» (№ 10), и особенно по намёку, коварно брошенному в последней фразе против жирондистов. Робеспьер не занимал тогда никакой общественной должности. Он укрепился в клубе на улице Сент-Оноре; там, как божество, сокрытое в глубине храма, он изрекал свои оракулы, ожидая, пока его приверженцы открыто установят культ ненависти, зависти и доносительства — божеств,