Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

три депутата выражали мысль, что опасности, угрожающие королю, ещё можно отвратить, если он окончательно и откровенно отделит значительными действиями своё дело от дела контрреволюции; если он выберет министров из людей, наиболее решительно высказывавшихся в пользу нового порядка вещей; если он вверит охрану и воспитание юного королевского принца наставнику, облечённому доверием нации; если, наконец, он отнимет у Лафайета командование армией[23].

Конституционалисты со своей стороны действовали на Людовика XVI, чтобы побудить его броситься в их объятия. Лафайет по-прежнему предлагал принять короля посреди своей армии. Он состоял в деятельной переписке с Лалли-Толландалем, нарочно вернувшимся из Англии, и через его посредство поддерживал косвенные сношения с господами де Монмореном и Бертраном де Мольвилем, бывшими министрами и неизменными наперсниками Людовика XVI. На оба эти предложения, столь различные по цели, средствам и людям, которые их представляли, король отвечал почти одинаково. Жирондистам было передано банальным образом, что исполнительная власть прилагает величайшую заботу к выбору министров, что она держалась самым щепетильным образом в пределах конституции; что было сделано всё, чтобы помешать коалиции держав, но что, поскольку война ныне объявлена, и объявлена министрами-патриотами, её остаётся только продолжать. Лафайету через посредство его адъютанта Ла Коломба было написано: «Мы очень признательны вашему генералу, но лучше всего для нас было бы быть запертыми на два месяца в башне». Доверенным лицам говорили: «Господин де Лафайет, быть может, спасёт короля, но он не спасёт королевскую власть».

Так из всех возможных решений в Тюильри выбирали худшее — отдаться на волю событий. Но почти всегда, и особенно во время революции, события оборачиваются на пользу дерзких и против робких. Что может быть естественнее? Первые их порождают, вторые им подчиняются.

X

В этот момент жирондисты, казалось, с любовью лелеяли одну мысль, которая, по их убеждению, могла примирить сторонников республики и сторонников монархии. Она состояла в том, чтобы, добившись низложения Людовика XVI, дать королевскому ребёнку наставника, который был бы облечён значительной частью исполнительной власти и получал бы их внушения; этим способом они надеялись с блеском отделиться от опасных и нетерпеливых союзников, чьё содействие они пока ещё были вынуждены принимать, но от которых им не терпелось навсегда избавиться. Поэтому мы видим, как они играют тройную роль: избегают прямо нападать на королевскую власть, стараются сдерживать крайних и в то же время сокрушают всё, что — люди или вещи — могло бы помешать их возвращению к власти.

21 июля Верньо приходит от имени чрезвычайной комиссии[24] представить следующую декларацию, которая немедленно голосуется и препровождается королю:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что уже давно министры заявили, что не считают возможным полезно служить общественному делу; что вследствие этого они подали в отставку;

принимая во внимание, что подобное заявление с их стороны должно было подорвать во всех частях администрации доверие, без которого невозможно обеспечить успех наших операций, и что оно может повредить даже согласию, которое Собрание ревностно желает поддерживать между двумя властями;

принимая во внимание, что при серьёзных обстоятельствах, в которых находится нация, разлад между конституционными властями, малейшее затруднение в исполнении оборонительных мер, самые лёгкие ошибки или даже самое мгновенное бездействие исполнительной власти могли бы привести нас к самым пагубным неудачам,

заявляет королю, что спасение отечества властно повелевает заново составить министерство и что это обновление не может быть отложено без неисчислимого увеличения опасностей, угрожающих свободе и конституции».

23-го Гюйтон-Морво от имени той же комиссии проводит новую декларацию, ещё более серьёзную:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что священнейший его долг — использовать все средства, которые конституция предоставляет в его распоряжение, для предотвращения опасности отечества и скорейшего её прекращения;

принимая во внимание, что ничто не может действеннее способствовать достижению этой важной цели, как придание ответственности министров всей той широты, какой требует спасение государства в подобных обстоятельствах,

декретирует, что, когда Законодательный корпус провозгласил в формах, предписанных декретом от 5 сего месяца, что отечество в опасности, независимо от случаев, когда ответственность может быть применена к агентам исполнительной власти, все министры несут солидарную ответственность как за действия, решённые в совете и относящиеся к внутренней и внешней безопасности государства, которые вызвали опасность, так и за небрежение мерами, которые должны были быть приняты для её предотвращения или остановки её развития;

каковая солидарная ответственность будет иметь место равным образом против всех министров после провозглашения опасности и пока оно не будет отменено...»

Это значило значительно отягчить министерскую ответственность, это значило подвесить дамоклов меч над головой агентов исполнительной власти. Собрание своей собственной властью постановило, что этот акт, не имеющий немедленного действия, не нуждается в королевской санкции; тем не менее он был обнародован в формах обыкновенных законов и снабжён экзекватурой несчастного монарха, который таким образом позволял отнимать у себя одну за другой свои последние прерогативы.

В тот же день Ласурс передаёт на рассмотрение чрезвычайной комиссии следующие вопросы:

Каковы бедствия отечества?

Каковы их причины?

Достаточны ли средства, употреблённые до сих пор?

Следует ли прибегнуть к чрезвычайным средствам и каковы они?

Жирондисты надеялись этой серией наступательных актов сохранить исключительное руководство движением и успокоить подозрения Горы; но та не довольствовалась столь малым: каждый день она старалась заставить Жиронду объясниться относительно её истинных и конечных намерений.

Шудьё приносит 23-го вечером петицию с десятью страницами подписей; она столь же краткая, сколь грозная:

«Анже, 18 июля, IV год свободы.

Законодатели,

Людовик XVI предал нацию, закон и свои клятвы. Народ суверенен; вы его представители; произнесите его низложение, и Франция будет спасена».

Два дня спустя (25 июля) Верньо становится предметом самых резких упрёков со стороны другого монтаньяра, который упрекает его за последние оборонительные меры, проводимые им через Собрание, в том, что он поставил всё королевство под военный режим. «Кому вверяется эта великая власть? — восклицает в заключение неистовый Дюэм. — Исполнительной власти, первому изменнику королевства!»

Верньо вынужден явиться оправдывать чрезвычайную комиссию и урезонивать слишком пылкое рвение своего коллеги-якобинца.

«Остережёмся, — говорит он, — слишком большого избытка усердия; мы должны поддерживать огонь животворящий и гасить огонь пожирающий. Не будем увлекаться беспорядочными порывами и поддаваться пустым страхам. Что касается опасностей, на которые только что намекал господин Дюэм, то, быть может, было благоразумнее не говорить о них столь много».

Но такая осмотрительность не может удовлетворить Шабо, который требует, чтобы рассмотрение поведения короля было поставлено в порядок дня на завтра, в полдень, с отложением всех прочих дел. Бывший капуцин видит, что Собрание, по-видимому, не расположено потакать его нетерпению, и потому ищет случая воспламенить прения и пускается в свои обычные бредни. Его друзьям останется лишь воспользоваться инцидентом, который он сейчас вызовет.

«Все декреты Собрания, — восклицает он, — не могут задушить