Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

рода семинария, куда мы их посылаем». Один депутат, чьё имя заслуживает быть сохранённым историей, простой земледелец из департамента Эр-и-Луар, Кле, возмущается этими речами и восклицает: «Всего пятнадцать дней назад вы клялись поддерживать свободу и равенство, а сегодня хотите назначить суровое наказание лицам, которые, отказываясь от присяги, сделали лишь то, что закон им позволял! Вы караете людей за свободу их мнения, как преступников против нации. На исходе нашего поприща не будем унижать себя жестоким законом, принятым столь поспешно».

Ласурс, протестантский священник, сам возражает против предложения Камбона: «Я наложил на себя закон никогда не брать слова, когда речь идёт о религии и священниках, будучи сам священником другой религии. Однако я выступлю сейчас, и, без сомнения, моё слово не будет подозрительным. Я говорю: если вы имеете право изгнать из Франции всех лиц, нарушающих её покой, то с того момента, как вы лишили их всех преимуществ общественного договора, вам не позволено говорить им: „Вы поедете туда-то!“ Выйдя из общества, они предоставлены самим себе, и, поскольку они более не французские граждане, пусть едут куда хотят. Если их не принимают в Европе, они сядут на корабль — это их дело... Но в какую страну их предлагают отправить? Нужно ли напоминать вам, что при Людовике XV двенадцать тысяч французов, посланных заселять Гвиану, там погибли? В настоящее время несколько тысяч белых и чёрных жителей не могут найти там пропитания; они вынуждены обращаться к соседним островам, — и в эту-то страну предлагают перевезти пятьдесят-шестьдесят тысяч священников! Это значило бы послать этих несчастных на смерть; во имя человечности, во имя справедливости я требую отклонить предложение Камбона».

Верньо также возражает против предложенного закона, потому что он охватывает одной проскрипцией и невинного, и виновного. «Постараемся, — восклицает он, — завершая наше поприще, унести с собой сожаления наших сограждан и уважение нации. Оставим в этих стенах память о том, что для спасения отечества мы сделали всё необходимое и что при всей энергии избранных средств мы уважали человечность».

Тщетные протесты! Жирондисты были уже оттеснены. Камбон, который вне финансовых вопросов легко поддавался своему южному пылу и бросался из одной крайности в другую, заявляет, что никогда не предлагал отправлять неприсягнувших священников в Гвиану без помощи, без средств к существованию. «Дайте им, — говорит он, — продовольствие, даже женщин; но избавьте нас от них, чтобы их больше не приходилось бояться».

Подобное рассуждение кладёт конец колебаниям Собрания, которое в срочном порядке принимает закон из двенадцати статей, обязывающий всех неприсягнувших священнослужителей в восьмидневный срок покинуть департамент, где они проживают, а в пятнадцатидневный — пределы того, что ещё называли королевством. Странное обозначение порядка вещей, который уже не был монархией и ещё не был республикой и который, по правде сказать, заслуживал лишь одного имени — анархия!

В течение предоставленных им пятнадцати дней неприсягнувшие священники могли выбрать место изгнания; но по истечении двух недель те, кто не подчинился бы декрету об изгнании, подлежали депортации во Французскую Гвиану. Директориям округов поручалось арестовывать их и препровождать от бригады к бригаде в ближайшие морские порты. Неимущим выдавалось пособие в три ливра за каждый день пути на десять льё.

Для исполнения такого закона, столь соответствующего её страстям и столь прямо внушённого её гневом, Коммуна проявила чрезвычайное рвение. В силу особого постановления все священники, подпадавшие под закон от 26 августа, были обязаны в течение двадцати четырёх часов записаться в реестр, открытый в каждой секции, указав своё имя, приметы и страну, избранную ими для удаления[8]. Полицейское ведомство должно было немедленно выдавать им паспорт.

Вот что было обещано; на деле же произошло вот что. После того как несчастные неприсягнувшие священники сами донесли на себя и заявили, что готовы подчиниться закону, вместо обещанного паспорта наблюдательный комитет отправил их в семинарию Сен-Фирмен и к Кармелитам — временно, как говорилось, в ожидании общего перемещения, которое должно было оградить их от всяких оскорблений, притеснений и насилия. Там их и нашли сентябрьские убийцы и превратили их приговор к высылке в смертный приговор[9].

III

Уже 15 августа Мерлен (из Тьонвиля) предложил, чтобы жёны и дети эмигрантов считались заложниками нации. 18-го Коммуна потребовала, чтобы их собрали в «дома безопасности»[10].

Вечером 23-го Мерлен возобновляет своё предложение, ссылаясь на пожелание, высказанное Коммуной. Его поддерживает Базир, заявляющий, что средство, предложенное его другом, согласно с самой здравой политикой, что для обуздания ярости врагов нации все средства хороши, все справедливы. Но Тюрио, в тот день по счастью вдохновлённый, восклицает: «Вы хотите объявить, что женщины и дети являются для нас заложниками? Что вы под этим разумеете? Неужели вы хотите карать детей за преступления их родителей? Франция была бы обесчещена, если бы была принята варварская и кровавая система г-на Мерлена. Во Франции не нашлось бы палача, способного убить ребёнка на руках матери за то, что его отец поднял оружие против отечества. Нужно с ужасом отвергнуть эту меру...»

Эти прекрасные слова исторгают рукоплескания у депутатов и даже у зрителей на трибунах, и Собрание, охваченное живейшим волнением, переходит к очередным делам.

«Для борьбы с нашими врагами все средства хороши». Ужасающее правило, провозглашаемое поочерёдно демагогами и прислужниками тирании, клонится к оправданию преступлений черни и государственных переворотов деспотов! Его восхваляли и ежедневно применяли на практике в стенах Национального собрания Франции. Один депутат, не принадлежавший, впрочем, к самым неистовым монтаньярам, Жан Дебри, предлагает организовать корпус из тысячи двухсот добровольцев, которые посвятили бы себя нападению лицом к лицу на тиранов, воюющих с Францией, и на генералов, командующих их армиями. Это предложение приводит в восторг Шабо и Мерлена; они восклицают, что, как только окончат свои законодательные обязанности, вступят в корпус мстителей за человечество. Против возвышенного проекта осмеливаются, однако, сделать несколько замечаний. Майль берётся их опровергнуть. «Нынешнюю войну, — говорит он, — нельзя рассматривать как войны прежние. Нынешняя война есть борьба насмерть. Нет ничего, что не казалось бы справедливым для избавления народа от рабства».

Предложение Жана Дебри имело все шансы быть принятым, когда Верньо, не в силах более сдерживать негодование, даёт наконец вырваться из своего сердца крику человечности и чести:

«Я не стану рассматривать этот вопрос с точки зрения нравственности. Решение его — во всех душах. Я не стану разбирать и вопроса о том, нам ли надлежит избавлять чужие народы от их тиранов или самим этим народам. Мы ведём с нашими врагами войну честную и прямую. Не