Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

2) что господа Люкнер и Лафайет дадут раздельно и письменно положительные объяснения по тому же факту и что копия изобличения будет им послана вместе с настоящим декретом».

До 28 июля, несмотря на живые и непрестанные требования якобинцев и их друзей, Лафайетом в Собрании не занимались. Наконец в этот день председатель получил следующее письмо:

«Господин председатель,

я прибыл в Париж, как только смог сообразоваться с декретом Законодательного корпуса, который меня вызвал; я жду, пока ему угодно будет принять объяснения, которых он от меня требует, и, поскольку другие, не менее важные обязанности призывают меня на пост, который я покинул, я живо желаю, чтобы Национальное собрание соблаговолило ускорить минуту, когда оно меня выслушает, и возвратить мне свободу вернуться к моим обязанностям.

С уважением и проч.

Подписано: БЮРО ДЕ ПЮЗИ, капитан инженерного корпуса.

Париж, 29 июля 1792 года, IV год свободы».

Друг генерала Лафайета немедленно допускается к решётке. Предъявив всю переписку, которой в течение месяца обменивались Люкнер и Лафайет, он выражает сожаление, что вынужден уличить законодателей во лжи; и, намекая на роль, которую имел честь играть в Учредительном собрании, он так заканчивает изложение своего поведения: «Я заявляю моим обвинителям, что им не удастся заставить меня забыть, что в этих самых стенах, на этом самом месте я первым из всех французов принял торжественное обязательство поддерживать всеми моими силами свободу моей страны и конституцию, которую она себе дала. Если они в состоянии научить меня многому, чего я не желаю знать, то я, по крайней мере, могу научить их одной вещи, которой они, без сомнения, знают недостаточно, — уважению, которым обязаны своей присяге».

Весьма живые рукоплескания раздаются в значительной части Собрания. Требуют напечатания этой речи, столь чёткой и твёрдой. Оно декретируется с условием, которого потребовал сам Бюро де Пюзи: секретари подпишут и завизируют, как и он, ne varietur документы его оправдания, которые он передаёт в их руки. Когда он садится на скамью просителей, допущенных к почестям заседания, друг Лафайета встречается возгласами одобрения правых и свистом трибун. Требуют призвать зрителей к порядку. «Оставьте их, — презрительно говорит Фрессне, — их осуждающий ропот дополняет оправдание господина Бюро де Пюзи»[13].

После минутного шума Ласурс берёт слово не для того, чтобы обсуждать мнимое оправдание, которое только что было представлено, а чтобы подтвердить сказанное им ранее.

«Если что и способно удивить меня в поступке господина Бюро де Пюзи, — добавляет Гюаде, — так это то, что этот бывший депутат не имел времени в течение своей политической карьеры узнать, что ни угрозы, ни оскорбления не способны отвратить истинного друга народа от исполнения своего долга; я поблагодарю его от имени Собрания».

— Нет, нет! — кричат правые.

— Я поблагодарю его от имени Собрания...

Его снова прерывают, и трижды подряд Гюаде повторяет фразу под рукоплескания левой и трибун; но так как ропот усиливается, он решается сказать:

— Я благодарю его от имени нации. — Нет, нет, вы не имеете права говорить от имени нации.

— Что ж, — говорит Гюаде, — я благодарю его от имени друзей свободы за то, что, менее дерзкий, чем его генерал, он не счёл нужным заставить само Собрание разделить оскорбления, которые, казалось, адресовал лишь части его членов... Я надеюсь, что Собрание установит некоторое различие между свидетельством шести представителей народа и одним из творцов пересмотра конституции. Я требую напечатания моего изобличения, подписанного моими пятью коллегами, впереди оправдания господина Бюро де Пюзи.

Прения, очевидно, не могли завершиться в тот же момент; Собрание ограничилось поручением своей комиссии Двенадцати представить в течение восьми дней доклад по этому делу.

На следующий день (30 июля) военный министр передал Собранию следующую записку Лафайета:

«Предлагал ли я господину маршалу Люкнеру двинуться с нашими армиями на Париж? На это я отвечаю в четырёх очень коротких словах: это неправда.

Лонгви, 26 июля 1792 года».

На вечернем заседании было прочитано письмо Люкнера по тому же факту:

«В главной квартире, Лонгвиль, близ Меца, 28 июля.

Я очень живо чувствую в настоящий момент, как прискорбно для меня не уметь говорить на языке страны, которой я служу и свободе которой я посвятил остаток моей жизни. Эта трудность быть понятым была, без сомнения, причиной различия между разговором, который я имел у господина епископа Парижского, и тем, который я нахожу в протоколе Национального собрания. Никогда предложение двинуться на Париж мне не делалось...»

Якобинские газеты старались лишить всякого значения эти последовательные отрицания. «Патриот франсэ» заявил, что письмо Люкнера было ему навязано и, очевидно, написано не им... поскольку оно написано по-французски. Другие с горечью указывали на два письма, написанных Люкнеру собственной рукой короля. В первом Людовик XVI благодарил старого маршала за расположение к нему его войск: «Вы дали мне, — говорил он, — слишком много доказательств вашей привязанности к конституции, чтобы не желать видеть восстановление в королевстве общественного порядка и господства законов». Во втором монарх призывал офицеров не подавать в отставку из привязанности к нему и быть готовыми содействовать ему в непоколебимой решимости защищать страну против всех её врагов[14].

VI

11 июля, по докладу Эро-Сешеля от имени военного и дипломатического комитетов и чрезвычайной комиссии, Собрание провозгласило отечество в опасности. Это объявление сопровождалось двумя обращениями: одно к армии, составленное Вобланом; другое к французам, принадлежащее перу Верньо[15].

Формальности передачи декрета исполнительной власти, директории департамента и муниципалитету заняли несколько дней, так что декрет был обнародован в Париже лишь в воскресенье 22-го и в понедельник 23-го. В эти два дня, в шесть часов утра, пушка набата из артиллерийского парка, устроенного на Новом мосту, троекратным залпом возвещала зловещую прокламацию; весь день она не переставала греметь ежечасно. Тем временем во всех кварталах били сбор, и два официальных кортежа обходили город.

Во главе каждого кортежа шёл отряд кавалерии с трубачами, барабанами, оркестром и шестью пушками. Затем верхом появлялись двенадцать муниципальных офицеров; за ними развёртывалось трёхцветное знамя, на котором были начертаны слова: «Граждане, отечество в опасности!»

Посреди площадей, на перекрёстках, на заранее приготовленных амфитеатрах возвышались палатки, украшенные трёхцветными лентами и дубовыми венками; доска, положенная на барабанные ящики, должна была служить столом для записи добровольцев. Подходя к каждому назначенному месту, кортеж останавливался, трёхцветное знамя развевалось, барабаны били дробь; муниципальный офицер читал акт Законодательного корпуса. Затем основная часть кортежа продолжала путь, оставляя национальных гвардейцев округа складывать свои знамёна на амфитеатре и образовывать большой круг, в середине которого выстраивались добровольцы по мере записи. В течение обоих дней муниципальные офицеры едва успевали принимать обязательства.

В воскресенье и особенно в понедельник вечером, когда оба кортежа, выйдя из ратуши, возвращались