Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

испытываешь ужасную тошноту, навсегда проникаешься отвращением к этим цветам политической риторики, которые распускаются с каждым восходом солнца, расцветают при блеске каждой новой власти и которые собирают, чтобы поднести любому победителю, поклонники совершившегося факта, всегда готовые с одинаковым воодушевлением и неутомимым раболепием склоняться к стопам его преосвященства Деспотизма или его превосходительства Черни.

Из всех угодливых льстецов нового государя никому не удалось снискать его благосклонность лучше, чем Марату. Благодаря своим злобным диатрибам против Лафайета и двора гнусный борзописец был провозглашён пророком, в ожидании, пока его произведут в боги.

Ни одна из парижских секций не имела бесстыдства избрать его своим представителем в Ратуше; но генеральный совет Коммуны торжественным решением предоставил ему особую трибуну в зале своих заседаний, и если он не заседал среди двухсот восьмидесяти восьми членов Коммуны, то подсказывал им самые неистовые предложения.

Марат был из тех, кто умеет пользоваться победой партии, которой он служил своим пером, если не рукой; ибо в опасные часы он внезапно исчезал, забиваясь в глубину своего погреба. Как только прекратилась ружейная пальба, он явился заявить Коммуне, что фельяны и роялисты некогда лишили его печатных станков и что, следовательно, справедливо, чтобы нация их ему возвратила. Снабжённый предписанием муниципального наблюдательного комитета, он отправился с несколькими санкюлотами из своих друзей в национальную типографию, помещавшуюся тогда в Лувре, и захватил там четыре станка и большое количество шрифтов. Это дерзкое вторжение в государственное учреждение, ни в каком отношении не зависевшее от Коммуны, было доведено до сведения чрезвычайной комиссии и вызвало с её стороны громкие крики. Марат лишь посмеялся над этим гневом. Он дошёл до такой наглости, что потребовал от директора типографии вернуть ему некоторые принадлежности, которые забыл унести. Директор, Аниссон Дюперрон, поспешил предупредить Собрание, дабы оно позаботилось спасти от разграбления национальное учреждение, которое по особому декрету должно было работать непрерывно днём и ночью.

Чрезвычайная комиссия обратилась с запросом к прокурору-синдику Коммуны Манюэлю. Тот клялся всеми святыми, что совершенно не знает о случившемся и что он тотчас покарает расхищения, совершённые под прикрытием муниципальности[2]. Однако ничего сделано не было.

Да и кто осмелился бы напасть на Марата в ту самую минуту, когда он призывал так называемый им народ вооружиться, идти к Аббатству, вырвать оттуда изменников, особенно швейцарских офицеров и их сообщников, и предать их мечу. «Какое безумие, — осмеливался он печатать в своей газете, — какое безумие хотеть судить их! Суд над ними уже совершён. Вы взяли их с оружием в руках против отечества; вы перебили солдат; почему же вы щадите их офицеров, несравненно более виновных?»[3]

II

Пока Марат открыто проповедует убийство заключённых, Коммуна занимается наполнением тюрем[4]. Своему наблюдательному комитету, обычному поставщику этих печальных мест, она даёт окончательную организацию. К нему стекаются доносы, принимаемые днём и ночью в комитетах каждой из сорока восьми парижских секций.

Благодаря этой централизации политической полиции, обслуживаемой не только армией платных шпионов, но и множеством так называемых патриотов, в глазах которых доносительство есть добродетель, инквизиция Совета Десяти превзойдена. Весь Париж трепещет под властью грозного комитета, и то, что говорил добродетельный Мальзерб во времена lettres de cachet, снова стало правдой — изменились лишь имена лиц, которым вручено распоряжение произволом.

Нет человека настолько великого, чтобы безнаказанно пренебречь местью муниципального комиссара; нет человека настолько малого, чтобы укрыться от вражды последнего из демагогов.

Главными членами наблюдательного комитета были Пани и Сержан, оставленные администраторами полиции, хотя они и не входили в повстанческую Коммуну; к ним с 11 августа были присоединены два члена последней — Журдёй и Дюплен. Эти четверо, то одни, то при временном содействии делегатов генерального совета, оставались великими инквизиторами до 2 сентября и далее. Их власть, по странному превышению полномочий, простиралась не только на Париж, но даже на департаменты. Они заседали в здании мэрии — нынешней префектуре полиции — под одной крышей с Петионом, занимавшим на первом этаже покои первого председателя парижского парламента. Но они мало заботились о порицании или одобрении этого послушного и услужливого орудия, которое их прежние сообщники отбросили в сторону, как дети отбрасывают ставшую ненужной игрушку.

Парижская коммуна благодаря своим последовательным узурпациям дошла до того, что образовала государство в государстве. Если генеральный совет с его двумястами восемьюдесятью восемью членами был её учредительной властью, то наблюдательный комитет был властью исполнительной. Потому-то в своём обычном языке властители Ратуши и называли его «исполнительным комитетом». Было ли это заранее обдуманным намёком на миссию, которую ему предстояло взять на себя 2 сентября? Как бы то ни было, это имя леденило ужасом тех, перед кем произносилось[5].

Внимание комитета, едва он был реорганизован, обратилось на неприсягнувших священников. После низвержения трона Людовика XVI декреты, на которые он наложил своё конституционное вето, были в самый вечер 10 августа объявлены законами государства. Поэтому декрет от 27 мая 1792 года мог быть немедленно приведён в исполнение. Он в принципе постановлял депортацию всех священников, не принёсших присяги, предписанной законом от 26 декабря 1790 года, или которые, принеся её, впоследствии от неё отреклись[6]. Это наказание становилось применимым без необходимости приводить какие-либо мотивы по требованию двадцати активных граждан, а для священнослужителей, обвиняемых в возбуждении беспорядков внешними действиями, — по доносу одного лица.

В момент, когда доносительство было поставлено Собранием в порядок дня, поощрялось повстанческой Коммуной и широко практиковалось всеми якобинцами Парижа и департаментов, не приходилось опасаться, что не найдётся доносчиков на священнослужителей, законно обречённых на ненависть всех демагогов. Однако нашли более удобным заменить одиночный арест по простому подозрению коллективной депортацией, в ожидании, пока Парижская коммуна и её подражатели в некоторых других местностях не изобретут нового упрощения — поголовной резни.

Каждый день в Законодательном собрании Гора торопила чрезвычайную комиссию представить доклад, который ей было поручено сделать о способе и месте депортации неприсягнувших священников. Настолько нетерпеливо желают покончить с этим жгучим вопросом, что 23 августа начинаются прения по проекту, представленному одним из членов — Бенуастоном — от своего собственного имени и по которому все неприсягнувшие священники должны покинуть территорию страны в пятнадцатидневный срок. Камбон предлагает депортировать их во Французскую Гвиану, где земледелие нуждается в рабочих руках. «Да, — добавляет Лакруа, — надобно избавить Францию от этой общественной чумы[7], но не следует оскорблять нравственность других народов, посылая отравлять наших соседей. Впрочем, — добавляет он иронически, — отправляя их в Гвиану, они не потеряют надежды вернуться во Францию, если не окажутся неисцелимыми. Это своего