Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

речи Торне она разразилась. Председатель вынужден надеть шляпу, однако нарушители порядка не прекращают своего ужасающего бесчинства. Председатель грозит силой удалить завсегдатаев трибун и их друзей из департаментов; но те сами бросаются вон из зала с воплями.

В Собрании волнение достигает высшей точки; все ждут вторжения черни. Множество депутатов восклицают: «Мы сумеем умереть на своём посту! Мы не можем больше совещаться здесь, свобода мнений нарушена, нет больше Национального собрания!»

Но председатель Обер-Дюбайе успокаивает волнение, призвав к порядку членов, только что выразивших опасения. «Национальное собрание, — говорит он спокойно, — не может ни на миг перестать существовать; оно сумеет отправиться заседать в любое другое место королевства». — «Да, — восклицает Кальве, — мы сумеем дать отпор австрийцам и пруссакам; поедем, если нужно, в Мобёж; но мы не можем долее оставаться в месте, где не уважают более ни закона, ни его органов»[8].

Наконец председатель может снять шляпу; заседание возобновляется, и требуют закрытия прений. Но Гюаде овладевает трибуной и кладёт на стол надлежащим образом составленное изобличение против Лафайета.

«Некоторые члены Национального собрания, имев случай видеть господина маршала Люкнера 17 июля вечером у господина епископа Парижского, спросили его, правда ли, что ему предлагали от имени господина Лафайета двинуться на Париж с его армией после события 20 июня. Господин маршал Люкнер ответил в следующих выражениях:

„Я не отрицаю: это господин Бюро де Пюзи, тот, который был, кажется, трижды председателем Национального собрания. Я ответил ему: сударь, я никогда не поведу армию, которой командую, иначе как против внешних врагов. Лафайет волен делать, что хочет; но если он двинется на Париж, я двинусь на него и его отколочу. Тогда господин Бюро де Пюзи сказал мне: но жизнь короля в опасности! Вот что он мне сказал, и они делали мне другие предложения, которые ещё ужаснее“.

Таковы собственные выражения господина маршала Люкнера, которые мы слышали и которые удостоверяем»[9].

Тотчас после чтения этого документа Жирарден требует, чтобы Гюаде подписал его на столе секретарей; Гюаде это делает, и его примеру следуют Бриссо, Жансонне, Ламарк, Ласурс и Дельма.

Правые, тем не менее, настаивают на немедленном решении по докладу комиссии Двенадцати, с тем чтобы позднее, после расследования, вернуться к новому обвинению, возводимому на генерала; но прения внезапно прерываются одним из дежурных офицеров, который приходит объявить председателю, что огромная масса людей направляется к дворцу и к Собранию. Слышно, как звонят в набат в церкви Сен-Рош. В то же мгновение появляется бог, усмиряющий бури, — мэр Петион[10].

«Опасались движения, — говорит он, — я вмешался, всё спокойно. Правда, некоторые граждане хотели войти в сад Тюильри; я воспротивился, они повиновались».

Трибуны и левая устраивают Петиону овацию, когда он, отказавшись от почестей заседания, предоставленных ему Собранием, удаляется, чтобы идти туда, куда призывает его долг. После его ухода левая требует отсрочки всякого решения в отношении генерала Лафайета до тех пор, пока не будет выяснен факт, выдвинутый Гюаде и его друзьями. Во всяком многочисленном и взволнованном собрании предложения об отсрочке всегда пользуются верным успехом, потому что к ним присоединяются люди слабые и робкие, чтобы избавиться от необходимости принимать немедленное решение; они не предвидят, что положение часто лишь ухудшается и что трудное сегодня становится невозможным завтра.

Несмотря на энергичные протесты правой, отсрочка принимается большинством.

IV

Беспорядки[11], усиленные внезапным выходом федератов, возникли из-за сборищ, которые вызывало у подступов к Тюильри закрытие сада — закрытие, последовавшее на другой день после 20 июня и с тех пор сохранявшееся. Мера эта была принята, чтобы избавить короля и королеву от самых грубых оскорблений. Федераты во всё горло распевали, увидев королеву гуляющей в саду, куплеты вроде следующих:

«Госпожа Вето обещала

Весь Париж велеть перерезать...»

Когда сторожа захотели заставить певцов замолчать, последовала потасовка, в которой одному из лиц, сопровождавших королеву, пришлось, чтобы отогнать наглецов, ударить их плашмя саблей. Федераты тотчас отправились в Национальное собрание изобличать это посягательство на величие французского народа и удостоились почестей заседания[12].

Гордясь столь прекрасным подвигом, они в следующие дни снова стали бродить вокруг сада Тюильри. Чернь последовала за ними, подстрекаемая якобинцами; те распустили слух, что решётка закрыта потому, что дворец наполняется оружием и заговорщиками. После беспорядков 21 июля этот слух повторялся с большей настойчивостью; к сведению робких депутатов добавляли, что двор, владея террасой Фейянов, держит в своих руках подступы к Национальному собранию и может в один прекрасный день ввести в зал его заседаний приспешников деспотизма. Фоше, воспользовавшись этими новыми толками, потребовал срочно декретировать, что аллея Фейянов будет отныне включена, для нужд полиции, во внешнюю ограду Национального собрания, от ворот двора Манежа до ворот Оранжереи. Правые хотели воспротивиться этому захвату, добиться по крайней мере, чтобы королю было дано время возвести стену между террасой и садом. Эти замечания не были выслушаны; большинство, боявшееся вторжения «рыцарей кинжала», с готовностью приняло предложение Фоше. С этих пор бунтовщики стали хозяевами одного из главных подступов к Тюильри. Они постоянно держались на террасе Фейянов, оскорбляя гуляющих, ещё осмеливавшихся рисковать появляться в саду, и измеряя глазами последние линии обороны, которые королевская власть могла ещё им противопоставить.

За этой победой Фоше последовал новый триумф, одержанный левой в пользу трибун, её верных союзниц. Трибуны 21 июля были столь буйны и наглы, что правые сочли возможным предпринять последнее усилие для обуздания их всё возраставшей тирании.

На другой же день после этого Дёзи, один из самых уважаемых и мужественных конституционалистов, требует мер, чтобы заставить зрителей хранить молчание. Это предложение, естественно, встречается самыми яростными возгласами левой. Торне требует отослать предложение в португальскую инквизицию. Шудьё заявляет, что оно может исходить лишь от депутатов, забывающих уважение, должное народу, их государю и судье...

При этих словах поднимается ужасающий шум, который председатель Обер-Дюбайе не может унять. «Уж не боитесь ли вы?» — кричат ему. «Когда у вас будет моё мужество, вы сможете так говорить», — отвечает прерывателю тот, кому год спустя предстояло прославиться защитой Майнца.

Правые, боясь потерпеть поражение, настаивая на принятии новых мер, просят лишь о том, чтобы вновь напечатать и расклеить на трибунах закон, запрещающий всякие знаки одобрения или неодобрения. Им отказывают в этом почти смехотворном удовлетворении; Собрание переходит к порядку дня, мотивированному существованием закона, и тем самым освящает господство, с каждым днём всё тяжелее над ним тяготевшее.

V

22 июля, по предложению Лакруа, был издан декрет следующего содержания:

«Национальное собрание декретирует: 1) что господин Бюро де Пюзи обязан явиться к его решётке, чтобы дать отчёт, насколько это его касается, о факте, изобличённом господином Жансонне и относящемся к замыслу двинуть обе армии на Париж;