Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Людовика XVI обменяли четырёх конвентских депутатов, выданных Дюмурье, — Камю, Кимета, Ламарка и Банкаля, бывшего военного министра Бернонвиля, знаменитого Друэ, бывшего почтмейстера, арестовавшего Людовика XVI в Варенне и попавшего в руки австрийцев, наконец, двух полномочных министров — Маре и Семонвиля, захваченных на швейцарской территории. Французское правительство той поры не занялось ни Лафайетом, ни его друзьями и с расчётливым умолчанием предоставило Австрии вволю применять к ольмюцким узникам те невероятные строгости, рассказ о которых можно найти в «Мемуарах» Лафайета и в столь интересном труде, в котором г-н Жюль Клоке описал частную жизнь прославленного генерала.

[59] Невозможно понять, даже в том круге понятий, в каком стоял герцог Саксен-Тешенский, шурин Марии-Антуанетты, те строгости, которые были применены к Латур-Мобуру, проявившему во время поездки в Варенн особенно нежную почтительность к королевской семье, а также к Александру Ламету, который, пока его арестовывали в Нивеле как мятежника против своего короля, был предан суду за то, что был одним из ближайших советников Людовика XVI. Ламет, правда, был освобождён после всего лишь двух лет плена, незадолго до того, как его товарищи по несчастью были переведены в Ольмюц.

[60] Moniteur, с. 1002.

[61] Moniteur, с. 1011.

[62] Реестр постановлений секции Моконсей (28 августа).

[63] Это дело, казавшееся, таким образом, совершенно законченным, было возобновлено восемнадцать месяцев спустя (апрель 1794 г.) по приказу Комитета общей безопасности Конвента, хотя никакой новый факт не воскресил памяти о нём. Муниципальные чиновники Седана и администраторы департамента Арденн были преданы революционному трибуналу и приговорены к смерти. Этому печальному эпизоду истории Террора мы посвящаем заметку в конце тома.

[64] Их первое письмо к Собранию датировано 13 августа из Камбре. (Moniteur, с. 966.)

[65] Дюмурье находился под началом Диллона, своего старшего по чину, как генерал-лейтенант.

[66] Лафайет с достаточным основанием заявлял, что не может иметь под своим началом генерала, которого в письме от 16 июня назвал «самым гнусным из интриганов»; он жаловался также, что пределы его командования не были точно определены, что подвергало его опасности стать вдруг, по крайней мере нравственно, ответственным за решения генерала, который мог безнаказанно нарушать его приказы.

[67] Мы нашли письмо Кутона от 19 августа 1792 г., которым он, так сказать, ручается за Дюмурье. Moniteur (с. 1002) довольствуется его изложением; мы сочли, что этот документ не должен пропасть для истории, и приводим его в конце тома.

[68] См. в Moniteur, с. 975 и 995, помимо вышеупомянутого письма Дюмурье, письма муниципалитета Ландреси и округа Дуэ.

[69] В конце этого тома читатель найдёт заметку о нескольких офицерах, отстранённых после событий 10 августа. Большинство этих офицеров позднее вернулись в ряды армии, в частности Каффарелли Дю Фальга, о котором сами комиссары заявили в своём докладе (см. Moniteur, с. 987), что он пользуется выдающейся репутацией благодаря своим личным достоинствам, патриотизму и даже философским принципам. Известно, что Каффарелли Дю Фальга умер во время Египетской экспедиции под Сен-Жан-д'Акром, осадой которого руководил.

Виктору де Брольи повезло меньше. Вернувшись к частной жизни, он восемнадцать месяцев спустя был выдан Комитету общей безопасности. Против него собрали свидетельства Карно, Приёра (из Кот-д'Ора) и Риттера (четвёртый комиссар, Кустар, сам погиб на эшафоте), и на основании этих документов революционный трибунал приговорил его к смерти 9 мессидора II года (27 июня 1794 г.). В конце этого тома читатель найдёт самый текст заявления, которое Виктор де Брольи передал 16 августа в руки Бирона, и три свидетельства, отправленные в Комитет общей безопасности Карно, Приёром и Риттером в ту самую минуту, когда начался процесс Виктора де Брольи.

[70] См. доклад комиссаров при Рейнской армии. Moniteur, с. 1012.

[71] Мы приводим в конце этого тома самый текст письма, направленного Ришельё д'Эгийоном в Собрание и направленного против деспотизма, который, уничтоженный в 1789 г., готов беспрестанно возрождаться в иной форме. Ничто не изображает лучше перемену, происшедшую в духе века, чем эти протесты против деспотизма, подписанные внучатым племянником кардинала Ришельё, сыном фаворита Людовика XV и друга г-жи Дю Барри.

[72] Эти новые комиссары были назначены 20 августа (см. Moniteur, с. 995) по докладу чрезвычайной комиссии. Они приняли отставку некоторого числа офицеров армии Люкнера, которые также сочли, что присяга, принесённая ими Конституции 1791 г., не позволяет им приносить требуемую от них новую присягу. Среди этих отставок одна поразила нас прежде всего, потому что она столь же проста, сколь и благородна, и потому что она подписана именем, которое уже более ста лет является во Франции символом самоотвержения и мужества, — именем д'Ассаса. Мы приводим её в конце тома.

[73] См. письма Люкнера, которые военный министр оглашал в Собрании на заседаниях 17 и 23 августа. Moniteur, с. 979 и 1009.

КНИГА X. — ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ И КОММУНА.

I. Марат грабит национальную типографию и проповедует убийства. — II. Постановления и декреты против неприсягнувших священников. — III. Траурная церемония в честь погибших 10 августа. — IV. Коммуна противится восстановлению департамента. — V. Трибунал 17 августа. — Процессы Лапорта, Дюрозуа, Монморена и др. — VI. Национальная оборона. — VII. Взятие Лонгви. — Речь Дантона. — VIII. Домашние обыски. — IX. Коммуна, обличаемая некоторыми секциями. — X. Дело Жире-Дюпре. — Законодательное собрание распускает Коммуну. — XI. Законодательное собрание настаивает на своём декрете. — XII. Петион попадает в ловушку. — XIII. Манифест Коммуны.

I

Торжество революции 10 августа отныне обеспечено. Демагогический ураган пронёсся над всей Францией и сломил всякое сопротивление — личное и местное.

Адреса с изъявлениями преданности начинают стекаться на стол председателя Законодательного собрания. Каждое народное общество вменяет себе в честь получить одним из первых то почётное упоминание, которое щедро даруется в начале протокола всем так называемым патриотическим исступлениям.

Мы взяли на себя труд стряхнуть пыль, вот уже семьдесят лет покрывающую эти объёмистые папки, перечитать дифирамбы в прозе и стихах, которые революция 10 августа сумела внушить якобинскому красноречию[1].

Мы могли сравнить их с теми, что были адресованы Конвенту на другой день после последовательной победы каждой из фракций, которые в течение двух лет Террора проходили через власть, чтобы кончить на эшафоте, — и были просвещены! Всё та же ненависть к поверженному тирану, то же обожание добродетельного мужа, который появляется и вот-вот возродит мир; всё та же глупая и напыщенная фразеология для выражения тех же восторгов. Подышав несколько часов этой атмосферой низости и раболепия,