Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

возражают справа, — вы хотели решать без перерыва, не выслушав чтения ни одного документа». — «Клевета ещё недостаточно созрела», — восклицает Кальве. Левые, чтобы запугать друзей генерала, требуют поименного голосования по отсрочке. Трибуны не перестают издавать яростные вопли. Председатель беспрестанно призывает их к благопристойности, но его авторитет не признают, и заседание вынужденно закрывается среди ужасающего шума.

На следующий день положение меняется вследствие неожиданного перемещения большинства внутри чрезвычайной комиссии; другой докладчик, Лакюэ, приходит заявить, что новое рассмотрение позволило обнаружить воинское преступление в том, что произошло в Центральной армии, и что поэтому ему поручено представить декрет следующего содержания:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что закон запрещает вооружённым отрядам обсуждать, и что адреса и петиции, пришедшие из Центральной армии, очевидно доказывают, что закон был нарушен, поручает исполнительной власти письменно, в восьмидневный срок, доложить ему о дисциплинарных наказаниях, наложенных генералом на тех, кто нарушил закон или допустил его нарушение, или о мерах, принятых самой исполнительной властью для достижения исполнения закона и должного ему возмещения».

Франсуа де Нёфшато, полагая упростить дело, предлагает порядок дня с напоминанием о законе и внушением председателя генералу Лафайету, который-де заблуждался. Но это предложение, весьма дурно принятое левыми, яростно отвергается правыми; она не желает оскорбительного помилования для защитника порядка и Конституции.

Итак, предложение единогласно отклоняется посредством предварительного вопроса, и всё заседание проходит в слушании ораторов левой, которые именуют генерала опасным гражданином, преступным интриганом, новым Монком; они ежеминутно воскрешают воспоминания о 17 июля 1791 года, о том дне, когда Лафайет, по их словам, с заранее обдуманным намерением дал перерезать патриотов на Марсовом поле.

На следующий день, 21 июля, Ласурс вновь открывает прения тщательно подготовленной речью:

«Я пришёл сокрушить идола, которому долго кадил, — восклицает он. — Я пришёл изобличить того, кто, разведясь со свободой, с которой некогда сочетался в Америке, покинул свою армию, чтобы напасть на якобинскую фракцию».

Что он разумеет под якобинской фракцией?

«Не внушительную ли массу друзей свободы? Не большинство ли самого Законодательного корпуса? Достойный соперник Буйе, Лафайет говорит тем же языком, что и заговорщики из-за Рейна. У него те же виды, те же желания, что у врага, против которого он, генерал, обязан носить оружие; как Леопольд и Кауниц, он хочет защищать короля от этой мнимой якобинской фракции... Он приходит говорить нам об уничтожении господства клубов, он, превративший в клуб свою армию!.. Так вот, я изобличаю Лафайета в том, что он употребляет все средства, чтобы ослеплять, обманывать, соблазнять солдат. Лафайет хотел двинуть войска на столицу и вовлечь храброго Люкнера, который был непоколебим, в этот акт злодейства и государственной измены. Предложение это было сделано Люкнеру господином Бюро де Пюзи. Я ссылаюсь здесь на свидетельство тех моих коллег, которым этот гнусный проект был раскрыт одновременно со мной: это господа Бриссо, Гюаде, Жансонне, Ламарк и Дельма; я требую, чтобы был допрошен сам маршал Люкнер, и, если останется малейшее сомнение в гнусном покушении, в котором я здесь обвиняю Лафайета, я согласен сам быть столь же подлым, столь же виновным, столь же строго наказанным, столь же проклятым, как этот изменник, одно имя которого заставляет меня содрогаться».

Левая ожидала величайшего действия от этого изобличения, но Собрание сначала уделяет ему лишь посредственное внимание; Дюмолар, хотя и часто прерываемый смехом и ропотом трибун, энергично берёт на себя защиту Лафайета.

Почему генерал не мог бы подавать петиции, как всякий другой гражданин? Именно для того, чтобы помешать своей армии обсуждать, что было бы незаконно, он приехал в Париж и от своего собственного имени выразил то, что она думает. Лафайет предстал перед решёткой Собрания один и безоружный. Как можно было сравнивать его с Цезарем, переходящим Рубикон? Однако клевета, искусно организованная, захотела увидеть преступление в этом шаге; возмутители, обвинённые другом конституционной свободы, подстрекнули тех, кого они именуют народом.

Левая резко прерывает. «И я тоже уважаю, чту народ!» — восклицает Дюмолар. — «Ну так он вас не уважает!» — нагло отвечает ему Базир. Дюмолар не удостаивает ответом эту странную реплику и продолжает:

«Да, я уважаю народ, я вижу в нём моего государя. Но я не признаю народа в ораторах кафе и площадей; в бумагомарателях, чьё перо выводит лишь кровавые знаки и чьё воображение насыщается лишь злодеяниями; в этих людях без известных средств существования, без определённого занятия, которые являются не столько составной частью общественного тела, сколько позорной проказой, пожирающей и снедающей его. Вот кто приводит в движение и направляет легковерную толпу; вот кто изобрёл искусство оправдывать преступления и узаконивать мятежи; вот кто собрался вместе, чтобы составить это мнимое общественное мнение, осуждающее Лафайета»[5].

Здесь происходит настоящее возмущение трибун. Председатель грозит принять против них меры. — «Не обращайте внимания, — восклицает один монтаньяр, — это женщина оплакивает сына, убитого на Марсовом поле!»

Торне, знаменитый конституционный епископ Шера, сменяет Дюмолара; он направляет самые резкие нападки против Лафайета и воздаёт самую напыщенную хвалу дню 20 июня. Вот странное описание, которое он ему даёт:

«Многочисленный народ собирается с оружием, чтобы отпраздновать гражданский праздник; он появляется в лоне Законодательного корпуса; он развёртывает там всё величие свободного народа. Воздав почести своим избранным представителям, он направляется спокойно и с тем же достоинством к своему наследственному представителю. Никогда народ не являл взору монарха столько силы, достоинства, умеренности и одновременно уважения к его особе и к закону. Никогда король не был окружён более достойно; рубища добродетели заняли место позолоты всех пороков. Этот народ бросал на королевскую роскошь лишь взгляды презрения; в его глазах сочетались упрёк и любовь, недовольство и сдержанность; на его устах была истина без оскорбления, а в его руках — сила, великая сила без посягательства... Никогда у короля не было двора, более достойного отца народа, и никогда сам он не имел популярности более трогательной и спокойной; если у него и было мгновение недоверия, оно вскоре уступило место безопасности и завершилось восхищением»[6].

Торне заканчивает свою речь, ополчаясь против «чумных внушений двора, тайных ужасов адского судопроизводства, происков фейянов и всех животных, вскормленных в зверинце цивильного листа»[7].

Не удостаивая ответом речь священника-монтаньяра, друзья генерала Лафайета требуют голосования. Но левая хочет выиграть время, чтобы придать плоть изобличению, объявленному Ласурсом. В самом деле, если бы это изобличение было принято, Лафайет оказался бы уже не генералом, виновным лишь в неосторожном шаге, а заговорщиком, пойманным с поличным в злоумышлении против безопасности государства, изобличённым собратом по оружию, не пожелавшим примкнуть к его противообщественным замыслам.

Трибуны были полны так называемых федератов. С начала заседания гроза уже рокотала, но после