Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

Все официальные церемонии похожи одна на другую. Тайные мысли действующих лиц находятся в вопиющем противоречии с произносимыми ими речами; приносятся клятвы, которые, как известно, невозможно сдержать; торжественно объявляется, что эра революций только что закрылась, в тот самый момент, когда её готовятся вновь открыть; на устах — слова согласия и примирения, в глубине сердца — чувства ненависти и мести.

Собрание декретом от 12 июля установило церемониал, который надлежало соблюдать на празднике 14-го. Председатель прочёл формулу присяги, каждый депутат отвечал отдельно; затем король принёс ту присягу, которую конституция особо на него возлагала; наконец, гражданскую присягу произнёс командующий парижской национальной гвардией, и все граждане повторили общим хором эти сакраментальные слова: «Клянусь».

Король был помещён слева от председателя, без промежуточного лица. Людовик XVI был печален и покорен; когда, окружённый членами Национального собрания, он поднимался по ступеням алтаря отечества, можно было подумать, по прекрасному выражению госпожи де Сталь, что видишь жертву, добровольно идущую на заклание[3]. Все народные почести достались Петиону, подлинному королю дня. Со всех сторон слышались вопли: «Петион или смерть!»; слова эти были написаны на всех знамёнах; люди с пиками, бунтовщики из предместий носили их начертанными мелом на шляпах. Глядя на восторг, предметом которого он был, Петион мог поверить в вечность своей популярности. Год спустя, день в день, он был объявлен вне закона, и те же самые люди кричали: «Петиона — на смерть!»

II

Якобинцы хорошо понимали, что Лафайет — главное препятствие к осуществлению их замыслов. Поэтому уже на другой день после праздника Федерации и триумфального возвращения Манюэля и Петиона в ратушу они соединили все свои усилия, чтобы добиться предания генерала суду. Комиссия Двенадцати была мало расположена к этой крайней мере. Она не могла уклониться от выражения своего мнения, но решила начать столь щекотливое дело с рассмотрения теоретического вопроса: есть ли в конституции статья, запрещающая право петиций генералам и высшим агентам публичной силы? Докладчик Лемонте ответил отрицательно и предложил закон, который, постановляя на будущее, запрещал: 1) армейским генералам, главнокомандующим отрядами, крепостями и т. д. обращаться к конституционным властям с петициями, в которых рассматривались бы предметы, чуждые их военным обязанностям или их личным интересам; 2) военным, состоящим на действительной службе, и национальным гвардейцам-волонтёрам представлять петиции от коллективного имени[4].

Левая, казалось, торопилась выслушать и обсудить доклад Двенадцати; но, видя, что ей невозможно будет подвергнуть генерала Лафайета наказанию за должностное преступление и отрешению от должности, которые декрет предлагал применять к будущим нарушениям, она внезапно переменила тактику и потребовала отложить всякое обсуждение до тех пор, пока комиссия не выскажет своего мнения по частным вопросам, которые возбуждал личный шаг Лафайета.

Но прения вскоре возобновились по случаю прибытия Люкнера в Париж. Он находился там уже два дня, и декрет предписал ему: 1) отчитаться перед Собранием о приказах, полученных им от военного министра, и о тех, которые он сам отдавал с начала кампании; 2) представить состояние всего, что необходимо для обеспечения успеха будущих операций.

Маршал отвечал, что он должен сноситься лишь с королём, своим верховным начальником, и с министром, которому поручено передавать королевские приказы; что, впрочем, благоразумие предписывает ему тайну операций кампании. Но вместо того чтобы сохранить эту столь же твёрдую, сколь и достойную позицию, старый маршал явился в чрезвычайную комиссию; там он подробно объяснялся в присутствии множества депутатов и оставил записки о силах, которыми мог располагать. Из этих записок, прочитанных в публичном заседании, следовало, что Люкнер имел лишь 70 000 человек, которых мог противопоставить 200 000 австрийцев, пруссаков, гессенцев, русских, сопровождаемых многочисленными эмигрантами; что кадры линейных войск, вместо того чтобы пополняться, с каждым днём редели; что батальоны национальных гвардейцев не укомплектованы, дисциплина бессильна, наконец, что невозможно защищать границы с армией, настолько уступающей по численности армии захватчиков.

Сообщение этих сведений вызывает самые резкие упрёки. Камбон упрекает военный комитет и комиссию Двенадцати в сокрытии правды; Карно обвиняет маршала в том, что в комиссии он говорил тоном гораздо более успокоительным.

Вскоре, усиливая замешательство, приходит письмо от Дюмурье. Тот, выйдя из министерства, был отправлен под начальство Люкнера в Северную армию; он воспользовался отсутствием своего начальника, чтобы написать прямо в Собрание и сделать весьма многозначительные авансы крайней партии, в которой он своим чутьём к будущему предугадывал скорого единственного хозяина положения.

«Поскольку я не знаю, существует ли военный министр, — писал Дюмурье, — поскольку из двух армейских генералов один находится в пути к Мозелю или в Париже, а другой почти на той же дороге, поскольку я временно командую, я считаю долгом отчитаться перед вами, как и перед исполнительной властью, о положении вещей». Генерал заявлял, что ничего не понимает в операциях, продолжение которых ему поручено; что, впрочем, ему не хватает инструкций, продовольствия, денег и т. д.; наконец, он спрашивал, что ему делать перед лицом врага, гораздо более многочисленного, чем его армия.

Это письмо, естественно, становится сигналом нового волнения. Люкнера обвиняют во лжи, даже в измене; со всех сторон требуют доклада по делу, господствующему над всеми прочими, — по делу генерала Лафайета. Правые, отлично понимающие серьёзность положения, настаивают не менее левых. «Нельзя, — говорит Дюмолар, — бесконечно откладывать, накануне сражения, рассмотрение поведения генерала. Разве для победы ему не нужно всё доверие его армии?»

Наконец, после долгого обмена репликами Собрание решает, что прения состоятся завтра в полдень и будут продолжаться, отложив все прочие дела.

III

19 июля Мюрер пришёл прочитать от имени чрезвычайной комиссии столь нетерпеливо ожидаемый доклад. Доклад этот был прост и краток. Чрезвычайная комиссия рассмотрела письмо, написанное генералом Национальному собранию 16 июня, петицию, представленную им лично 28-го, и его новое письмо от 29-го. Она поставила себе два вопроса: 1) могут ли начальники вооружённой силы обращаться с петициями? 2) преступно ли поведение Лафайета или только заслуживает порицания? По первому вопросу доклад уже был сделан. Относительно второго комиссия признавала, согласно Конституции и Декларации прав человека, что никакой гражданин, кем бы он ни был, не может быть судим и осуждён иначе как в силу закона, предшествовавшего правонарушению. Но поскольку никаких пределов осуществлению права петиций ещё не было установлено, Лафайет не нарушил никакого законного постановления. Следовательно, Собранию не надлежало вменять в преступление шаг генерала; оно могло лишь обсуждать проект, представленный ему четырьмя днями ранее Лемонте.

Против этого вывода левые протестуют; они требуют, несмотря на вчерашнее решение, отсрочки всякого обсуждения на три дня, чтобы иметь время обдумать доклад комиссии. «Вы говорили иначе в деле Петиона, —