Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

[28] «Журналь де Деба э Декре», № 287, с. 133. «Монитёр», с. 807.

[29] «Монитёр», с. 809, 810 и 811.

[30] См. документ, приложенный к докладу Гойе о бумагах, найденных в железном шкафу, под шифром DXXI. Шесть министров заявляют в нём Людовику XVI, что решились подать в отставку, дабы доказать нации, что Национальное собрание действует так, чтобы уничтожить всякое правительство, и что есть основание думать, что подобное решение произведёт весьма значительное впечатление на общественное мнение. Пятеро из этих министров настояли на своём решении, один лишь отказался от того, что торжественно объявил; это был как раз тот самый, который говорил от имени своих коллег. Дежоли сохранял печати до самого падения монархии и был вынужден, как мы увидим в книге VIII, приложить их к декрету о низложении монарха. Конечно, Людовик XVI не подозревал, когда вручал их Дежоли, для какого конечного употребления они должны были послужить.

[31] «Журналь де Деба э Декре», № 888, с. 446. «Монитёр», с. 811.

[32] Мы разыскали письма, которыми Людовик XVI уведомлял Законодательное собрание о назначении или отставке своих официальных советников. Эти письма написаны целиком рукой короля, на клочках бумаги, которые, конечно, не имеют ничего официального; но, с другой стороны, они контрасигнованы министром, что лишает их всякого характера частной переписки.

[33] Жирондист Мазюйе обличал 12 июля 1792 г. кровавый трибунал, который, по его словам, заседал в Тюильри и который был совершенно невиновен в приказах о приводе, в выдаче которых его обвиняли против тридцати депутатов. Какое имя даст он революционному трибуналу, который отправит на эшафот 31 октября 1793 г. двадцать двух его друзей, а его самого приговорит к смерти (29 вантоза II года) на основании простого установления его личности? Конвент объявил его вне закона за то, что он уклонился от приказа об аресте, изданного против него.

[34] «Монитёр» даёт текст этого письма на с. 828. Мы держали в руках подлинник и установили, что подпись действительно сделана иным почерком, чем текст письма.

[35] См. доклад на с. 828–830 «Монитёра».

[36] Даверуль, голландский патриот, нашедший убежище во Франции, которого департамент Арденны послал заседать в Законодательном собрании, несколько дней спустя подал в отставку и отправился в армию, где имел чин полковника. После событий 10 августа, которые он так хорошо предчувствовал, Даверуль лишил себя жизни, чтобы не попасть в руки своих врагов.

[37] «Логограф», с. 211 тома XXIV.

[38] Менее чем через год Манюэль, став мишенью самых яростных угроз со стороны трибун Конвента, подал 19 января 1793 г. в отставку с депутатского звания и удалился в Монтаржи, свой родной город. Там он едва не был растерзан чернью. Вырванный окровавленным из рук убийц, он был препровождён как пленник в Орлеан, оттуда передан революционному трибуналу Парижа и приговорён к смерти 27 брюмера II года (17 ноября 1793 г.).

Таковы были знаки уважения и привязанности, которые дал ему в 1793 г. этот народ, столь исступлённо ему рукоплескавший в июле 1792 г.!

[39] Мы приводим в конце этого тома письма министра юстиции и доклад мирового судьи Менжо, которые нам посчастливилось разыскать.

Книга V. — Федераты.

I

С приближением 14 июля федераты начали стекаться в Париж. Едва прибыв, они оказывались окружены вожаками предместий, их вели в зал на улице Сент-Оноре, перед ними произносили речи самые знаменитые якобинцы; как было им не опьянеть от собственной значимости?

Робеспьер сочинил в их честь, в самом напыщенном своём стиле, нечто вроде дифирамба, который начинался так:

«Привет защитникам свободы, привет великодушным марсельцам, подавшим знак святой федерации, которая их соединяет! Привет французам восьмидесяти трёх департаментов, достойным соперникам их мужества и гражданственности! Привет могучему, непобедимому отечеству, собирающему вокруг себя цвет своих бесчисленных детей, вооружённых для его защиты! Пусть дома наши будут открыты братьям нашим, как и сердца наши; бросимся в их объятия, и пусть нежные объятия святой дружбы возвестят тиранам, что мы не потерпим иных цепей.

Великодушные граждане... вы пришли не для того, чтобы дать пустое зрелище столице и Франции. Ваша миссия — спасти отечество. Не покидайте этих стен, не решив в сердцах ваших спасение Франции и рода человеческого. Граждане, отечество в опасности! Отечество предано! О! сражайтесь за свободу мира! Судьбы нынешнего и грядущего поколений в ваших руках — вот мера нашей мудрости и вашего мужества»[1].

В то же время, когда марсельский муниципалитет отправлял свой грозный отряд, он послал Собранию адрес, который был настоящей программой дня 10 августа. «Наследственность королевской власти, — говорилось в нём, — освящённая в пользу клятвопреступной расы, есть привилегия, ниспровергающая свободу. Нация, освободившаяся от всех прочих, не может более её терпеть. Неприкосновенность короля, который подло бежал, который не перестаёт посредством цивильного листа питать неиссякаемый источник измен и злоупотреблений и который своим отлагательным вето возносит волю одного над волей всех, есть нелепость, противная разуму и национальному интересу. Пусть исполнительная власть назначается и отрешается народом, как и прочие должностные лица!»

Когда этот адрес был прочитан в Собрании, Мартен (из Марселя), тот, кого Мирабо прозвал Справедливым, человек честнейший из всех и долго пользовавшийся в своём родном городе самой блистательной популярностью, произнёс следующий благородный протест: «Этот дерзко преступный адрес сам по себе достаточен, чтобы навсегда обесчестить марсельскую коммуну. Я обязан перед Собранием, перед самим собой и перед моими доверителями заявить, что это дело рук нескольких смутьянов, захвативших должности, а не марсельцев, которые суть добрые граждане... Вы должны перед Марселем, стонущим под властью этих смутьянов, громко выразить своё неодобрение... Я требую, чтобы подписавшие были строго наказаны». Несколько членов правой требовали декрета об обвинении против авторов подобного призыва к мятежу; но, по требованию Лакруа и Камбона, которые, однако, не осмелились оправдывать высказанные воззрения, Собрание ограничилось отсылкой этого адреса в свою чрезвычайную комиссию, приказав ей уже на следующий день доложить о результате своих совещаний.

Следующий день был 13 июля; комиссия Двенадцати была всецело занята докладом о восстановлении Петиона.

Праздник Федерации 14-го явился новым отвлечением, и о дерзком послании, которому марсельский батальон должен был месяц спустя дать новое издание, несравненно более знаменательное, больше не заговаривали.

Эта вторая федерация[2] была столь же мрачной, сколь первая — блистательной; одна вся сияла радостью и надеждой, другая была полна тревог и смут. В 1790 году сердца устремлялись навстречу сердцам; партии, едва обозначившиеся, забывали свои разногласия в братском объятии. В 1792 году иллюзии были уничтожены, сердца изъязвлены, души переполнены горечью и гневом. Поцелуй Ламуретта, ещё не остывший на щеках тех, кто им обменялся, с тех пор как его назвали