Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

и король могли отстранить меня, но я был сильнее их: за меня были моя чистая совесть и голос — уже не говорят „честных людей“, а „людей добра“. Коммуне не пристало рукоплескать возвращению своих магистратов: им воздали должное; они не пожелали бы помилования. Как и они, Национальное собрание исполнило свой долг. Моя почётная ссылка доставила мне удовольствие, которое я буду чувствовать всю жизнь: я получил от народа такие знаки уважения и привязанности, каких дезертиры коммуны никогда не получат при дворе королей, которым пока ещё есть что давать, кроме денег. Я не нуждался в этом поощрении, чтобы служить ему: и по принципу, и по чувству я всегда защищал его права, а с моим характером не меняются. Моё честолюбие было и всегда будет одним и тем же: заслужить уважение добрых граждан и ненависть злых»[38].

13 июля, как мы помним, Национальное собрание, амнистируя мэра Парижа, декретировало, что министр юстиции в трёхдневный срок представит отчёт о преследованиях, которые должны были быть возбуждены против зачинщиков и виновников событий 20 июня.

К назначенной дате Дежоли, хотя ещё не получил официального уведомления о декрете, был в состоянии повиноваться. Мировой судья секции Тюильри составил общий доклад о том, что им сделано и что он предполагал сделать. Министр переслал его председателю, но Собрание едва обратило внимание на это сообщение[39]. Оно было в этот момент всецело занято обвинениями, которые левые не переставали возобновлять против директории департамента, осмелившейся наложить руку на ковчег завета момента — парижский муниципалитет. В самом деле, не было ничего логичнее требования упразднить этот орган; разве он не был только что поражён бессилием?

Некоторые секции, где ультрареволюционные идеи господствовали почти безраздельно, оказали своё обычное давление, чтобы Собрание сделало рациональные выводы из оправдания Петиона. «Почему, — восклицали на заседании 19 июля делегаты секции Ломбар, — декрет, вернувший нам добродетельного, неподкупного Петиона, не произнёс смертного приговора контрреволюционному департаменту? Почему не рассматривают преступное поведение мировых судей, которые выдают в Тюильри приказы о приводе, являющиеся настоящими летр-де-каше?»

Члены директории департамента Парижа не пожелали, чтобы их личности долее обсуждались в Собрании. Восемь из девяти, во главе с почтенным герцогом де Ларошфуко, подали в отставку.

Уходя, члены директории уступили вполне естественной обидчивости; однако, на наш взгляд, они были неправы. Законным порядком они могли быть отрешены от должности лишь за тяжкое нарушение; само Собрание постыдилось бы пойти на такое решение, ибо не осмелилось же оно 8 августа, как мы увидим, предать Лафайета суду. В разгар революционных кризисов государственный служащий — как часовой: он никогда не должен добровольно покидать пост, на который призван доверием своих сограждан. Нельзя допускать, чтобы партии могли думать, будто, отравляя своим противникам жизнь отвращением, скукой и оскорблениями, они сумеют сломить их мужество и решимость.

Примечания:

[1] Мы могли бы без конца нагромождать факты, доказывающие, в какое презрение впали закон и учреждённые им власти. В конце этого тома читатель найдёт три документа, дающих точное представление о состоянии умов в эти времена анархии. Первый исходит от директории департамента; недоверие к исполнительной власти скрывается в нём под формой иронии. Во втором мы видим, как муниципалитет важного города (Шартра) отказывается повиноваться департаментским властям и оспаривает, вероятно, по внушению Бриссо, Петиона и Сержана, — все трое были родом из этого города, — законность акта исполнительной власти. Третий показывает, до какой степени простые частные лица могли безнаказанно доходить в своей наглости по отношению к конституционным властям. Он особенно замечателен тем, что показывает нам молодого Робеспьера, который в Аррасе со всем пылом своего характера принимает на себя роль трибуна, какую его брат должен был играть более осторожно у решётки Законодательного собрания в течение всего периода от 10 августа до созыва Конвента.

[2] Мы разыскали самый текст доноса Жансонне; он состоит из простой выписки из письма, которое тот прочёл Собранию и которое лишь засвидетельствовал. Эта выписка находится в «Монитёре» от 1 июля, с. 759.

Мы также разыскали ответ, который Шарль Ламет дал на этот донос, как только он стал ему известен; он столь же благороден, сколь и обстоятелен. Мы приводим его в конце тома.

[3] Гийом был адвокатом и депутатом третьего сословия Парижа в Генеральных штатах. Он написал циркулярное письмо всем своим прежним коллегам по Учредительному собранию, приглашая их поддержать в своих департаментах сбор подписей, организованный им в Париже. (Это письмо находится в «Монитёре» от 26 июля 1792 г., с. 871.) Гийом был изобличён несколькими корреспондентами, к которым обращался, в частности Гюйо де Сен-Флораном, адвокатом в Арне-ле-Дюке, который позднее вновь появился в Конвенте под именем Флоран-Гюйо, перевернув таким образом своё имя и отбросив «святого», чтобы следовать моде времени. Официальные документы той эпохи представляют такую путаницу, что таблицы «Монитёра», составленные, однако, тщательно, делают из Гюйо два разных лица: одно — члена Учредительного собрания, другое — члена Конвента, не имеющих между собой ничего общего; вот письмо, которое Гюйо написал в «Монитёр» 25 июля 1792 г.:

«Господин редактор,

некий господин Гийом, который не является ни Гийомом Завоевателем, ни Гийомом, торговцем сукном из адвоката Пателена, но Гийомом, торговцем петициями, прислал мне свою петицию, чтобы я дал её подписать жителям Семюра, моим согражданам. Я более не его коллега по Учредительному собранию и тем менее желаю числиться среди его корреспондентов, ибо роль самая презренная в моих глазах — это роль мелкого интригана».

Позднее у Гийома хватило мужества выступить в качестве одного из защитников Людовика XVI перед Конвентом; он был заключён в тюрьму во время Террора, но, забытый в глубине темницы, пережил революционную бурю. Флоран-Гюйо был последовательно послом республики у Гризонов и в Голландии; при Империи он был секретарём совета по призовым делам.

[4] Эта петиция была покрыта подписями, занимавшими двести сорок семь страниц; число их не достигало двадцати тысяч; тем не менее документ остался под этим числом, подобно тому как петиция против лагеря под Парижем получила название петиции восьми тысяч. Мы скоро увидим наступление времени, когда будет достаточно подписать одну из этих бумаг, чтобы лишиться гражданских прав и даже попасть в проскрипционные списки. «Монитёр» 1792 г., с. 768, и «Журналь де Деба э Декре», с. 279, дают почти идентичные версии петиции двадцати тысяч; мы держали в руках её подлинный текст.

[5] Петиции секций Круа-Руж, Фонтен-де-Гренель, Бон-Нувель, Тюильри и Ломбар. См. «Монитёр», с. 770 и 774; «Журналь де Деба э Декре», с. 279 и 284.

[6] Была полночь. См. «Монитёр», с. 775, и «Журналь де Деба э Декре», № 281, с. 27.

[7] Вот текст