Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

находились муниципальные офицеры, но повсюду муниципальная власть отсутствовала. Мэр, однако, прибывает достаточно рано, чтобы быть свидетелем бесчинств, и поздравляет народ с его твёрдостью. Ещё вчера этот самый мэр не оскорбил ли ваше негодование, заявив, что всё было уважено? Он говорит вам о воле окружающего его народа; он, без сомнения, хочет говорить о тех, кто вместе с ним нарушил закон. Он говорит вам о деспотизме департамента; он будет говорить вам о деспотизме всех властей, пока не будет возведён в ту диктатуру, которую ему готовят». Правые требуют напечатания столь мужественной речи, но большинство, заранее стыдясь того, что собирается сделать, отказывает.

Даверуль пытается возобновить тезис, защищавшийся Дальма, но вскоре смех заглушает его голос. «Раз уж мне суждено быть выставленным на посмешище, как гистриону, — гордо восклицает оратор, — я больше не буду говорить в этом собрании»[36]. И он сходит с трибуны. Взаимные упрёки скрещиваются и сталкиваются. Тарбе, справа, иронически требует, чтобы выслушивали только тех членов, которые хотят говорить в угоду зрителям. Сама левая протестует против нетерпимости трибун. Карно-младший предлагает отправлять на три дня в Аббатство члена, который будет нарушать порядок заседания. Жиро (из Эна), получив слово для внеочередного предложения, говорит: «Департаменты будут судить о том приговоре, который мы сейчас вынесем. Сами парижане будут судить о нас, когда пройдёт их минута опьянения. Я требую поименного голосования». Другой член правой кладёт на стол проект декрета следующего содержания:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что всей Франции доказано, что если муниципалитет Парижа и имеет волю, то не имеет силы помешать нескольким лицам из предместий Сент-Антуан и Сен-Марсель собираться с оружием всякий раз, когда им заблагорассудится, декретирует, что впредь будет проводить свои заседания в Руане или в любом другом городе королевства, где уважают законы».

Большинство отвергает все контрпроекты, все поправки, отказывается от поименного голосования и принимает, без участия правых в голосовании, декрет, представленный Мюрером:

«Статья I. Отстранение от должности, произнесённое против мэра Парижа постановлением департамента от 6 июля и подтверждённое прокламацией короля от 11 того же месяца, отменяется.

Статья II. Национальное собрание откладывает решение по отстранению прокурора коммуны до тех пор, пока он не будет выслушан.

Статья III. Передача дела в суды отменяется во всём, что касается мэра и муниципальных офицеров.

Статья IV. Национальное собрание декретирует, что исполнительная власть в течение дня разошлёт две заверенные копии настоящего декрета: одну — департаменту, другую — муниципалитету».

Делая видимость уступки правым, Собрание декретирует, что министр юстиции в трёхдневный срок представит отчёт о преследованиях, которые должны были быть возбуждены против зачинщиков и виновников событий 20 июня.

XVI

На следующий день, 14-го, праздновался праздник Федерации. Петион явился на нём триумфатором, влача, так сказать, Людовика XVI за своей колесницей, как некогда победоносный Цезарь влачил побеждённых царей Галлии. Но отложим до следующей книги всё, что касается этого торжества — последнего, на котором королевской власти суждено было появиться, прежде чем быть сражённой демагогической секирой, — и проследим до конца последние разветвления событий 20 июня.

Постановление об отстранении ещё существовало временно для Манюэля, и победа якобинцев не могла быть полной, пока прокурор коммуны в свою очередь не одержит верх над постановлением департамента и королевским решением.

16 июля Манюэль предстаёт перед решёткой Собрания. Он не мог раньше ответить на оскорбительные подозрения, предметом которых был: он был болен. Нагромождая ложь на клевету, напыщенные сравнения на нелепые антитезы, он извиняется, что ещё занимает законодателей днём, который, по его словам, стал знаменит лишь потому, что двор пожелал наполнить его всеми своими пороками. Он восхваляет муниципалитет и тех чистых патриотов, которые пришли 16 июня водрузить пику в зале ратуши, рядом с мэром. «Там и было её место, — восклицает он, — ибо у Минервы всегда есть таковое». Вторжение во дворец трогает его мало: дворцы королей должны быть открыты, как церкви, и если бы Людовик XVI имел душу Марка Аврелия, он спустился бы в свой сад, чтобы вкусить удовольствие, которого он более недостоин...

Правые встречают эти наглые нелепости ропотом; трибуны рукоплещут им до изнеможения.

Манюэль продолжает: «Никогда в Тюильри не было меньше воров, чем в тот день, ибо придворные обратились в бегство; красный колпак почтил голову короля... ему следовало бы быть его короной. Всё прошло в величайшем спокойствии, потому что мэр Парижа проявил у трона власть добродетели. Что касается меня, то, проходя по саду Тюильри без моей перевязи прокурора коммуны, скорее беседуя, чем приказывая, я тем лучше мог успокаивать страсти».

Чтобы подчеркнуть величие своего поведения, Манюэль громит поведение короля и Лафайета. «Защищайтесь! — кричат ему справа. — Но не клевещите!» Поклеветав ещё, Манюэль отдаётся всему разгулу своего гиперболического воображения: «С тех пор под сводами Лувра, у слияния с цивильным листом, прорывается другой канал, который во тьме роет темницу Петиону; департамент, поражая муниципалитет, показывает, как на празднике закона он изображал закон под видом крокодила[37]... Я требую у вас моей чести, — говорит он в заключение, — ибо я исполнил свой долг; я требую у вас моего места, ибо оно усеяно терниями и опасностями. Мне будет дозволено отдохнуть лишь тогда, когда вы спасёте отечество».

Несмотря на резкие протесты правых, Собрание голосует прокурору коммуны почести заседания и напечатание его речи.

Однако комиссия была в затруднении, как мотивировать полное оправдание магистрата, чьё преднамеренное бездействие 20 июня было явной изменой всем его обязанностям. Она не торопилась с докладом. Сообщникам Манюэля пришлось 23 июля представить новое требование, краткая форма которого достаточно показывала, что настало время повиноваться:

«Законодатели, Манюэль необходим на своём посту. Нижеподписавшиеся его сограждане настоятельно требуют его у вас».

В тот же вечер прения были открыты; те же фразы, которые произносились в пользу Петиона, были повторены для прославления Манюэля. Напрасно Дельфо и Троншон ещё раз произнесли мужественные слова — всё было заранее решено: оправдать всех. Отстранение прокурора коммуны было отменено, как ранее отстранение мэра, под рукоплескания трибун.

Людовик XVI санкционировал декрет в пользу Манюэля, как уже санкционировал декрет о Петионе. Желая оставить Собранию всю ответственность за это двойное восстановление, он не заставил ждать своей подписи под оправданием от 23-го, как не заставил ждать её под оправданием от 13-го.

Но партийные страсти были возбуждены столь яростно, что никто не поставил королю в заслугу его самоотречение. Оно прошло совершенно незамеченным.

Зато возвращение обоих магистратов было обставлено величайшим блеском. 14 июля Петион был предметом настоящей овации на Марсовом поле. 25-го, в торжественном заседании генерального совета коммуны, Манюэль ознаменовал своё возвращение следующей речью:

«Господа, я снова занимаю своё место, ибо не заслужил его потерять. Департамент