Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

обвинений в диктатуре и триумвирате, которые возобновляются, так и не будучи четко и ясно сформулированными, он ловко пытается устранить солидарность, которую пытаются установить между всеми членами парижской депутации: «Я не буду пытаться оправдывать каждого из моих коллег; я не несу ответственности ни за кого. Поэтому я буду говорить вам только о себе». И он перечисляет все услуги, которые, по его мнению, оказал свободе за последние три года.

Затем, следуя примеру, поданному ему несколькими днями ранее членами мятежной Коммуны, когда они, в свою очередь, пытались снять с себя всю ответственность за сентябрьские дни и возложить ее на того, кого Панис подпольно ввел в Наблюдательный совет, Дантон добавляет: «В парижской депутации есть человек, чьи мнения для республиканской партии были тем же, чем были мнения Ройу для аристократической партии: это Марат. Итак, я ссылаюсь на свидетельство председательствующего здесь гражданина, который помнит и угрожающее письмо, полученное мной, министром юстиции, от того, кого представляют как пишущего под мою диктовку, и перепалку, которая у нас с ним была в мэрии¹. Впрочем, этому человеку нужно многое прощать; ибо его душа уязвлена преследованиями, которым он подвергался, жизнью, проведенной за последние три года в подземельях, где он укрывался; но из-за нескольких чрезмерных личностей не будем обвинять всю депутацию. Что касается меня, я не принадлежу Парижу; я родился в департаменте, на который всегда смотрю с удовольствием. Впрочем, принадлежим ли мы к тому или иному департаменту? Мы принадлежим всей Франции».

«Кто говорит о разрушении этого единства? — отвечает Бюзо. — Какая мера может лучше укрепить его, чем та, которую Конвент вчера принял в принципе, — формирование гвардии, состоящей из граждан всех департаментов?»

Дантон только что отделил свое дело от дела своих коллег по парижской депутации и поставил себя, так сказать, под эгиду Петиона. Такая смиренная позиция не могла устроить Робеспьера. Взяв слово впервые с тех пор, как, явившись в качестве простого петиционера, он в этом же зале испытал на себе пренебрежение Законодательного собрания, гордый трибун не должен был упустить столь прекрасного случая выставить напоказ наивные притязания своей всепоглощающей личности. В течение целого часа он перечислял свои революционные деяния. Каждая фраза его речи неизменно начинается так: «Это я сделал то-то, это я сделал то-то». Его несколько раз просят сократить свою апологию, но он не может на это решиться, и Конвент вынужден вынести бесконечный рассказ о великих актах гражданственности, которыми, по его словам, он так часто спасал отечество, ибо он защищает, говорит он, не свое собственное дело, а общественное, которое он скромно отождествляет со своим.

Но когда Робеспьер наконец решается завершить свой панегирик, молодой человек поднимается со скамей правой стороны и среди глубокого молчания громким и твердым голосом говорит: «Барбару из Марселя вызывается подписать обвинение, выдвинутое против Робеспьера». И затем он уточняет факты, на которых основывает это обвинение: «Вспомните патриотический заговор, замышленный для свержения трона тирана Людовика XVI. Тогда каждая партия хотела опереться на доблестных бойцов, которых мы привели из Устьев Роны. Ребекки и я были мишенью всех интриг и соблазнов; нас привели к Робеспьеру. Там нам сказали, что нужно сплотиться вокруг самых популярных граждан. Панис назвал по имени Робеспьера как добродетельного человека, который должен стать диктатором Франции. Мы ответили ему, что марсельцы никогда не склонят голову ни перед королем, ни перед диктатором. Вот что я подпишу и что я вызываю Робеспьера опровергнуть».

Разоблачив таким образом того, кого он считает главным виновным, молодой оратор нападает на его сообщников:

«Я обвиняю эту дезорганизаторскую Коммуну, которая посылала комиссаров во все части Республики, чтобы командовать другими коммунами; которая выдавала ордера на арест против депутатов законодательного корпуса, против министра, общественного деятеля, личность которого принадлежит не городу Парижу, а всей Республике. Диктатуры не хотят, но почему же тогда противятся тому, чтобы Конвент декретировал объединение граждан всех департаментов для его безопасности и безопасности Парижа. Граждане, эти возражения будут напрасны; патриоты сделают из своих тел оплот для вас; восемьсот марсельцев уже в пути, чтобы участвовать в обороне этого города и вашей. Марсель, который всегда предвосхищал лучшие декреты Национального собрания, выбрал эти восемьсот человек из числа самых патриотичных и независимых граждан; их отцы дали каждому из них по два пистолета, саблю, ружье и ассигнат в 500 ливров; их сопровождают двести кавалеристов, вооруженных и экипированных за их счет. Они скоро прибудут. Парижане, мы не сомневаемся, примут их по-братски».

Это объяснение новости, которую якобинцы так хорошо приняли накануне, потому что не поняли ее, вызывает ропот крайней левой; но почти всё Собрание разражается восторженными аплодисментами.

Вдруг с вершины Горы раздается восклицание, произнесенное пронзительным голосом: «Это для того, чтобы меня обвинили, я прошу слова!»

При этом крике депутаты оборачиваются, все взоры устремляются на перебившего. Видно, как мечется на своей скамье отвратительное существо, от которого соседи отодвигаются с видимым отвращением, но которое, кажется, с наслаждением вкушает страх, который оно внушает. Его голова повязана грязным платком, бледные губы скривлены в ужасной улыбке, глаза мечут зловещие огни, желтоватое лицо дышит дерзостью и наглостью, жесты судорожны и отрывисты. — «Это Марат!» — восклицают. Его показывают пальцами, с каким-то оцепенением созерцая чудовище, которое парижские выборщики только что извлекли из его логова и бросили в центр Конвента. Однако, после первого мгновения удивления, Собрание понимает, что только спокойствием и достоинством оно может рассеять ужасное явление призрака Сентября. Наступает тишина, и самые точные обвинения формулируются против Парижской Коммуны.

«Я свидетельствую, — говорит Буало, — что избирательное собрание Йонны, делегировав меня навстречу комиссарам исполнительной власти, эти комиссары сказали мне, что Парижская Коммуна захватила все власти, что она решила осуществлять самый активный надзор за всеми актами исполнительного совета и Национального собрания; что она приглашает другие коммуны не доверять администраторам и генералам, а сплотиться вокруг нее!»

«Все это клевета!» — кричит Тальен.

«Я хочу, — говорит Камбон, — засвидетельствовать здесь, перед моими новыми коллегами, то, чему я был свидетелем как член Законодательного собрания; я хочу возобновить перед ними обвинение, которое было выдвинуто перед нашими предшественниками, но