Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

и является главным виновником революции 10 августа. Лекуантр-Пюиро и Камбон выступают против этого исключения, которое, по их словам, может заразить пороком все последующие операции избирательного собрания. Камбон добавляет, что Конвенту надлежит рассмотреть петицию Гравийе.

Инцидент не имел последствий. В Конвенте операции парижского собрания не оспаривались ни в отношении выборов, произведенных до 13 сентября, ни после, и Леонар Бурдон был допущен, не оправдавшись от тяжелого обвинения, тяготевшего над ним.

¹ Без учета представителей колоний и присоединенных департаментов, которые впоследствии заседали в Конвенте.

² В конце этого тома приведен список 75 членов Учредительного собрания и 183 членов Законодательного собрания, которые 20 сентября пришли заседать в Конвент.

³ В рядах Конвента также было семь протестантских пасторов.

КНИГА XV. — КОНВЕНТ И КОММУНА.

I

В силу декретов от 10 и 12 августа Конвент должен был собраться 21 сентября.

Накануне новые народные представители провели подготовительное заседание в зале «Ста швейцарцев» в Тюильрийском дворце. Они поспешили сформировать свое бюро. Почти единогласное голосование отдало председательство Петиону; четыре бывших члена Законодательного собрания, Кондорсе, Бриссо, Верньо и Ласурс, и два бывших члена Учредительного собрания, Рабо-Сент-Этьен и Камю, были избраны секретарями. Все они принадлежали к умеренному мнению.

Вопрос о проверке полномочий мог бы вызвать большие и многочисленные трудности. Присутствующие депутаты, составлявшие не более половины нового Собрания¹, положили этому конец, постановив, что проверка будет касаться только формы протоколов и личности избранных.

Правда, некоторые робкие голоса оспаривали законность выборов, произведенных теми избирательными корпусами, которые вносили ограничения в допуск выборщиков. Но, под предлогом того, что суверенный народ, собравшийся в своих первичных собраниях, хранил молчание о мерах, принятых представлявшими его избирательными корпусами, и тем самым ратифицировал их поведение, все беззакония, совершенные в Париже и некоторых департаментах, были узаконены оптом.

21-го Конвент снова собрался в Тюильри и уведомил об официальном существовании собрание, чьи полномочия истекали. Это означало сказать членам последней легислатуры, не переизбранным в новое собрание, чтобы они освободили зал Манежа, где должны были заседать новые властители Франции, пока королевский замок не будет приспособлен для их нужд¹.

Один из бывших председателей Законодательного собрания, по состоянию здоровья заявивший, что не хочет принимать новый мандат, Франсуа (де Нёфшато), занимал кресло и ждал только уведомления Конвента, чтобы объявить своим коллегам, что их миссия окончена. После этого торжественного заявления бывшие депутаты покидают зал вместе с председателем и направляются в Тюильри, чтобы приветствовать народный суверенитет в лице его новых представителей.

В этот момент Конвент обсуждал вопрос, касающийся как раз собрания, чей мандат только что истек. Было предложено выразить благодарность Законодательному собранию, как оно само выражало благодарность Учредительному собранию, когда пришло ему на смену: «Стараясь обеспечить торжество свободы, — восклицает новый депутат, — наши предшественники лишь выполняли свой долг». Предложение было отклонено по вопросу о переходе к очередным делам.

Таким образом, несчастное собрание, занимающее в истории столь печальное место между Учредительным собранием и Конвентом, влачившее в течение года существование, мало достойное зависти, должно было умереть, не унеся с собой в могилу даже банальной дани официального сожаления.

Франсуа де Нёфшато, введенный в зал «Ста швейцарцев», обнимает Петиона, который отвечает ему взаимностью; затем, в двух напыщенных речах, старый и новый председатели обещают французам, первый, что новое Собрание откроет эру законов, свободы и мира; второй, что он и его коллеги готовы попрать ногами все мелкие страсти, унижающие человека, и все презренные притязания зависти и гордости. Оба оратора, надо признаться, были не лучшими пророками друг для друга.

После этого обмена объятиями и официальными речами члены нового собрания покидают Тюильри во главе со своим председателем и направляются через сад к залу Манежа.

При их входе трибуны встречают их несколькими залпами аплодисментов. Но энтузиазм сменяется удивлением, когда обычные зрители замечают, что происходит значительная перемена в распределении мест по обе стороны президентского кресла. Бывшие члены Законодательного собрания, следовавшие за знаменем Бриссо, Верньо и других вождей Жиронды, направляются больше не на скамьи слева, которые они занимали прежде, а направо, туда, где за несколько дней до этого заседали последние защитники конституции 1791 года — Жокур, Жирарден, Матьё Дюма, Бёньо. Они хотят отметить этой переменой места перемену, которая произойдет в их политике. Для них речь идет больше не о разрушении, а о созидании; больше не о том, чтобы толкать массы вперед, а о том, чтобы сдерживать их; одним словом, о том, чтобы противопоставить анархии непреодолимую плотину, за которой могла бы установиться республика, основывающая порядок на вечных принципах справедливости и свободы. Сумеют ли революционеры вчерашнего дня стать консерваторами завтрашнего? Утихнут ли бури, которые они подняли, по их голосу? Смогут ли они сказать народной волне, только что затопившей монархию: «Ты не пойдешь дальше»? Это нам покажут события.

II

Едва один из секретарей закончил читать протокол подготовительных операций, состоявшихся накануне и в тот же день в Тюильри, как несколько новых депутатов спешат занять трибуну и состязаться в красноречии. Манюэль, бывший прокурор-синдик Парижской Коммуны, в напыщенном стиле, который нам уже знаком, сравнивает Конвент с тем, который Квинт Фабий Максим нашел по прибытии в Рим; чтобы дать народу правильное представление о суверенной власти, пребывающей в нем, он предлагает, чтобы тот, кто имеет честь его председательствовать, был размещен в Тюильри, и чтобы всякий раз, когда он появляется на публике, он шел, предшествуемый атрибутами закона и силы.

Это напоминание римской истории льстит лишь безмерному тщеславию бывшего мэра Парижа, которому Манюэль, по обыкновению, только что сослужил службу; но оно мало трогает Конвент, по-видимому, очень не расположенный открывать эру царствования короля Петиона.

Тальен заявляет, что Собранию есть чем заняться более важным, чем пустые церемонии, и предлагает, не откладывая, поклясться не расходиться, пока не даст французскому народу Конституцию, основанную на принципах свободы и равенства.