Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

что применил величайшие средства. Какие? Все те, которые использовал этот угрюмый и сварливый старик, привыкший к бумажной волоките старого режима и считавший, что выполнил все свои обязанности, когда, по вдохновению своей жены, сочинял прекрасный риторический пассаж и отсылал его директориям всех департаментов с приказом передать его нижестоящим властям.

Доклад министра содержал некоторые очень завуалированные намеки на сентябрьские дни и постоянные узурпации Коммуны. Там говорилось, как бы случайно: «Не следует ли опасаться, что Париж, который так много сделал для блага империи, не станет причиной ее несчастья?» И, чтобы разрешить этот серьезный вопрос, Ролан, среди бесчисленных околичностей, высказывал идею, которая уже несколько дней живо обсуждалась в тайных собраниях Жиронды: «Национальный Конвент, облеченный общественным доверием, должен был бы защитить себя от некоторых движений, окружив себя внушительной вооруженной силой, оплачиваемым войском».

Не означало ли это восстановление, для нужд Конвента, той конституционной гвардии короля, которую друзья Ролана заставили распустить за несколько дней до 20 июня¹? Жирондисты были, таким образом, вынуждены прибегнуть к оружию, которое они разбили в руках фельянов. Это явное противоречие не могло ускользнуть от их новых врагов, которые должны были противопоставить им их собственные слова и действия.

Министр, впрочем, только выдвигал проект, который его друзья приберегли для оглашения при первом удобном случае; не развивая его, он спешил перейти к менее острым вопросам. Обозревая все части своей администрации, он заявлял, что госпитали находятся в плачевном состоянии, дороги в плохом состоянии, сельское хозяйство, промышленность, торговля и искусства — в наихудшем положении. «Зло было бы непоправимо, — заключал он, — если бы не подавили анархию, если бы не восстановили внутренний мир, уважение к собственности и повиновение законам».

Отчет Ролана, конечно, не был обнадеживающим. Отчет Камбона, которому финансовый комитет поручил проверить состояние казначейства, был не лучше. Два миллиарда семьсот миллионов ассигнатов были выпущены, и от этой огромной массы фидуциарных ценностей, произведенных за два года, осталась лишь ничтожная сумма, около 24 миллионов; и однако, — добавлял докладчик, — нужды казны неотложны, расходы значительны, налоги не поступают, потому что большая часть их доходов используется в самих департаментах на закупку зерна.

IV

Собрание еще находилось под впечатлением этих двух докладов, когда 24 сентября письмо Ролана сообщает, что город Шалон-сюр-Марн, главная квартира резервной армии и место сбора федератов, только что был обагрен кровью новыми убийствами; что курьер из Страсбурга был арестован и обыскан, и что важные депеши были задержаны на двенадцать часов. Письмо жирондистского министра заканчивалось так: «Пусть Национальный Конвент примет меры!»

Немедленно Керсен бросается к трибуне: «Пора, — говорит он, — воздвигнуть эшафоты для тех, кто совершает убийства, и для тех, кто их провоцирует; пора отомстить за права человека, попранные всем, что происходит во Франции; Конвент поклялся исполнять законы, он взял под охрану нации личности и собственность... Однако беспорядки, убийства распространяются; народ волнуют, толкают к анархии. Без сомнения, ваши сердца, как и мое, возмущаются при рассказе о сценах ужаса, которыми хотят опозорить французское имя...»

Бешеные аплодисменты раздаются в большей части зала; оратор продолжает с новой энергией: «Возможно, нужно больше мужества, чем кажется, чтобы восстать против убийц!... Но даже если бы мне пришлось пасть под их ударами, я буду достоин доверия моих сограждан. Я требую, чтобы немедленно были назначены четыре комиссара для изучения положения империи, положения столицы и для представления вам мер против грабежей и убийств¹».

Керсен только что сказал вслух то, что большинство конвентовцев повторяли про себя, перешептываясь друг с другом, уже три дня. Услышав смелого оратора, все Собрание понимает, что наступил решающий момент. Отречется ли оно блестящей мерой от ответственности за деяния, опозорившие последние мгновения Законодательного собрания, или же, в свою очередь, должно будет склонить голову под игом тех, кто с 10 августа царил в Париже от имени мятежной Коммуны?

Организаторы сентябрьских убийств и их друзья с Горы чувствуют, что могут отвратить бурю, только встретив ее с обычной наглостью. Тальен выступает их рупором. «Как найти, — говорит он, — в этом собрании четырех человек, достаточно точно осведомленных о положении Франции, чтобы предложить меры, способные примирить общественный интерес и права граждан? Законы существуют; судам надлежит применять их. Атакованная извне, преданная изнутри, нация имеет право быть недоверчивой. Те, кто перехватил корреспонденцию, чтобы раскрыть заговоры, совершили акт гражданственности. Вопрос о переходе к очередным делам!» — кричат некоторые монтаньяры. «Отсрочка!» — требуют другие члены левой, менее дерзкие.

«Требовать отсрочки, — восклицает Верньо, — значит требовать безнаказанности убийц! Взывать к вопросу о переходе к очередным делам — значит призывать анархию, значит провозглашать, что убивать разрешено! В Республике есть люди, которые осмеливаются называть себя республиканцами; они сеют подозрения, ненависть, месть; они хотели бы, чтобы французские граждане, подобно солдатам Кадма, перерезали друг другу горло вместо того, чтобы сражаться с врагами отечества. Доказательство того, что законы недостаточны, — это то, что каждый день оскверняется новым преступлением...»

Аплодисменты удваиваются; тщетно трое других друзей диктаторов Отель-де-Виля — Фабр д'Эглантин, Сержан, Колло д'Эрбуа — пытаются отвратить гнев Собрания. Ланжюине одним словом напоминает им об их преступлении: «Спросите свою память. Кто из нас не знает, что граждане Парижа в оцепенении ужаса...» Смелый бретонец собирается назвать Сентябрь. Гора ропщет, а Тальен восклицает: «Граждане Парижа не в оцепенении!» — «Я желаю, — возражает Ланжюине, — чтобы это слово было не более верно, чем я того желаю; но по прибытии в Париж я содрогнулся».

При этих словах Собрание чувствует, как содрогается в глубине сердца; электрический ток, кажется, пробегает по нему. Со всех сторон слышны крики: «На голосование предложение Керсена!» Но внезапно воцаряется глубокое молчание. Бюзо появляется у трибуны.

Бюзо заседал рядом с Петионом и Робеспьером на крайне левом фланге Учредительного собрания. В течение года, удалившись в свой родной департамент Эр, он занимал там судебную должность и держался в стороне от всех политических интриг. Все с нетерпением ждут, за каким из двух своих друзей, некогда тесно связанных, а ныне разделенных смертельной враждой, он последует. Сомнение