Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

длится недолго. С первых же слов оратора ясно, что его выбор сделан, что Жиронда может отныне считать его одним из своих самых решительных членов.

«Чуждый революциям города Парижа, — говорит он, — я прибыл сюда с уверенностью, что сохраню здесь независимость души. Я доказал это. Республика всегда пользовалась моими симпатиями, и когда в 1791 году боялись произносить это слово, я был здесь, на своем посту, и голосовал за нее. Но эта республиканская душа неспособна склониться перед угрозами, перед насилием людей, чьей цели и замыслов я не знаю. Неужели думают, что мы можем стать рабами некоторых парижских депутатов?»

Бюзо не только поддерживает предложение Керсена, но добавляет к нему предложение, естественно вытекающее из идеи, высказанной накануне Роланом, — о департаментской гвардии: «Ибо необходимо, — восклицает он, — чтобы Конвент был окружен столь внушительной силой, чтобы мы не только не имели ничего опасаться, но чтобы наши департаменты были твердо уверены, что нам нечего опасаться».

Бюзо заканчивает свою речь, формулируя четко и точно три предложения, которые он только что развил:

«Будет назначена комиссия из шести членов, уполномоченных:

1° Отчитаться, насколько это возможно, о текущем состоянии Республики и города Парижа;

2° Представить законопроект против подстрекателей к убийству и кровавым расправам;

3° Отчитаться о средствах предоставить Национальному Конвенту общественную силу в его распоряжении, взятую из всех департаментов».

Никто не осмеливается ответить Бюзо. Друзья мятежной Коммуны вынуждены замолчать. Проект, представленный бывшим членом Учредительного собрания, принимается почти единогласно¹.

V

Вечером, узнав о том, что произошло в Собрании, клуб якобинцев охвачен сильнейшим волнением. Там также две партии противостоят друг другу, ибо Общество бывших друзей Конституции все еще насчитывает в своих рядах некоторое число членов, готовых следовать за судьбой Жиронды. Фабр д'Эглантин, взволнованный поражением, которое потерпели он и его друзья в другом зале, произносит яростную филиппику против Бюзо. Петион хочет защитить своего друга, но ему отказывают в слове; заявляют, что Конвент подал сигнал к гражданской войне. И тем не менее рукоплещут Барбару, когда он объявляет, что восемьсот его соотечественников уже в пути, чтобы прийти на помощь своим храбрым братьям-парижанам и обеспечить господство свободы и равенства. Молодой депутат Устьев Роны еще не порвал открыто с ультрареволюционерами; никто не предполагает, что новые марсельцы могут не разделять чувств своих предшественников, слишком знаменитых победителей 10 августа².

Общество расходится, заклиная всех присутствующих депутатов приложить усилия к тому, чтобы на следующий день был отменен декрет, брошенный как вызов парижской депутации.

С открытия заседания 25-го числа монтаньяры, верные обещанию, данному своим друзьям из клуба на улице Сент-Оноре, требуют пересмотра меры, принятой накануне. Пылкий Мерлен (из Тионвиля) начинает атаку и обращает против жирондистов обвинения, которые те в течение четырех дней бросали в лицо своим врагам. «Декрет, предложенный вчера Бюзо, ведет прямо к установлению диктатуры или триумвирата. Я поклялся бороться против всякой диктатуры и всякого триумвирата. А Ласурс вчера заявил мне, что в недрах Конвента существует партия, имеющая такие устремления. Пусть он их назовет, и я заявляю, что готов заколоть первого, кто попытается присвоить себе подобную власть».

Прямо призванный к ответу, Ласурс упрекает Мерлена в том, что тот вынес на трибуну признания частного разговора. Тем не менее он принимает дискуссию. «Вчера вечером, — рассказывает он, — в публичном собрании я слышал, как две трети Национального Конвента обвинялись в стремлении раздавить истинных друзей народа и уничтожить свободу. В группе, окружавшей меня и членом которой был Мерлен, поносили законопроект, предложенный для наказания подстрекателей к убийству; я сказал и повторяю, что этот закон может устрашить только тех, кто замышляет новые преступления. Возражали против предложения вверить Национальный Конвент гвардии, состоящей из граждан всех департаментов; я сказал и повторяю, что Конвент не может лишить все департаменты Республики права совместно охранять национальное представительство. Я боюсь деспотизма Парижа. Я не хочу, чтобы те, кто там распоряжается мнением людей, которых они вводят в заблуждение, господствовали над Национальным Конвентом и над всей Францией. Я не хочу, чтобы Париж стал в империи тем, чем был Рим в Римской империи. Необходимо, чтобы Париж был низведен до одной восемьдесят третьей доли влияния, как и любой другой департамент. Я никогда не соглашусь на то, чтобы он тиранил Республику, как того хотят некоторые интриганы, против которых я осмеливаюсь выступить первым, потому что я никогда не замолчу перед лицом любого тирана; я имею в виду этих людей, которые, желая любой ценой устранить из Национального Конвента членов Законодательного собрания, чьего сопротивления и энергии они опасались, пытались заставить их перерезать; этих людей, которые в самый день убийств осмелились выдать ордера на арест восьми депутатов Законодательного собрания, не перестававших служить делу свободы».

Это было достаточно ясное указание на диктаторов Отель-де-Виля и на парижскую депутацию, в которой они воплощались. Но Ласурс не считает еще момент подходящим, чтобы сорвать завесу, которую он приподнял; он заканчивает свою бурную филиппику, которую вырвало у него внезапное обращение Мерлена, следующими словами:

«Я никого не называю. Я хочу дождаться, пока люди, которых я обвиняю, дадут мне достаточно доказательств, чтобы показать их Франции такими, какие они есть; тогда я приду на эту трибуну, даже если, выходя, паду под их убийственными ударами».

Но эти осторожности не могут удовлетворить пылкого Ребекки, друга Барбару: «Да, — восклицает он, — да, в этом собрании есть партия, стремящаяся к диктатуре; это партия Робеспьера: вот человек, которого я вам обвиняю».

Бывшие члены Коммуны, их друзья и сообщники были слишком прямо обвинены, чтобы молчать; Осслен, Билло-Варенн, Тальен, Дантон, Робеспьер одновременно просят слова. Трое первых были лишь статистами; Собрание едва их слушает, так ему не терпится услышать объяснения двух корифеев парижской депутации.

Дантон чувствовал себя на шаткой почве; он начинает с призыва к примирению и заявляет, что считает прекрасным днем тот, который приведет к братскому объяснению между всеми членами Собрания. Выступив против смутных