Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

на которое у них не было времени ответить. Я заявляю, что видел в Париже расклеенный печатный лист, где говорилось, что нет иного средства общественного спасения, кроме триумвирата. Этот печатный лист был подписан Маратом».

Услышав, что его имя снова произносят, «Друг народа» вскакивает и обращается к оратору; но Камбон не смущается и, намекая на одну из самых мучительных сцен сентябрьских дней, на отставку, поданную Верньо от имени Чрезвычайной комиссии¹, восклицает: «Да, я видел в дни траура, как члены законодательного корпуса, вынужденные дерзкими доносами, приходили сюда, к этой трибуне, чтобы сложить с себя функции, доверенные им Национальным собранием; я видел, как муниципальные чиновники взламывали общественные хранилища, накладывали печати на кассы, принадлежащие нации, завладевали всеми ценными предметами, хранившимися в национальных зданиях, не составляя никаких протоколов об этих изъятиях, и когда декрет предписал доставить эти предметы в национальное казначейство, я видел, как этот декрет остался без исполнения. Я видел, как Парижская Коммуна поставила себя выше законов и отказалась им подчиняться. Разве не существует закона, предписывающего обновление Парижской Коммуны? Она еще не обновлена! Разве законы не обязательны для этой Коммуны, как и для всех коммун Республики? — Вот факты. Отвечайте, вы, отрицающие проект установления диктаторской власти в Париже».

«В Дуэ, — добавляет Фоккеди², где я находился как член директории департамента Нор, эмиссары Парижской Коммуны осмелились произносить самые подстрекательские речи. Они сказали народному обществу: "Воздвигайте эшафоты, пусть бастионы будут усеяны виселицами, и пусть тот, кто не будет нашего мнения, будет на них повешен. Парижская Коммуна захватила все власти; одобряйте все меры, которые она примет, и она спасет империю!"»

«В Мо, — добавляет еще один представитель Сены-и-Марны, — два депутата парижского муниципалитета, украшенные своими шарфами, пришли в избирательное собрание и объявили нам, что законов больше нет, что мы вольны делать что хотим, что мы суверенны. Затем они проповедовали народу, и в тот же вечер пало четырнадцать голов. Эти муниципальные чиновники, мнимые друзья свободы, были лишь поджигателями, ворами и убийцами»¹.

После этой лавины фактов, сокрушительных для Коммуны и ее приспешников, Панис получает слово, чтобы ответить на то, что касается его лично в обвинении Барбару. Он противопоставляет своему противнику категорическое отрицание и спрашивает, кто его свидетели.

«Я», — отвечает Ребекки.

«И я, — говорит Барбару». Здесь в тексте идет повтор, вызванный, вероятно, ошибкой верстки, но смысл ясен.

«Разве вы не знаете, — говорит Жансонне, — что двадцать третьего августа, то есть за десять дней до этих событий, я предложил в законодательном корпусе декрет, чтобы отныне Коммуна не могла выдавать ордера на арест. Он был принят, но не исполнен. А 2 сентября Панис, Сержан и другие комиссары являлись к нам с оскорбительными требованиями и хотели, чтобы мы приняли их не как членов муниципалитета, а как членов Наблюдательного комитета, столь же незаконного, сколь и кровожадного. Затем он попытался очернить Паниса, рассказав, как тот, рано утром 2 сентября, явился к нему домой и стал требовать, чтобы он, Жансонне, подал в отставку, так как он, Панис, имеет право арестовать его как подозрительного. И, чтобы придать больше веса своему рассказу, он прибавил: «Панис сказал мне, что если я не подам в отставку, то он прикажет арестовать меня, а моя голова будет выставлена на пике. Он имел наглость прибавить, что этот приказ уже отдан».

Панис, призванный к ответу, не отрицает фактов, но пытается смягчить их. «Да, я приходил к Жансонне, но не один, меня сопровождали многие хорошие граждане, которые хотели убедиться в его патриотизме. Мы не приказывали ему уйти в отставку, но просили его сделать это. Наши просьбы были столь настойчивы, что он уступил. Затем он сам попросил меня арестовать его, чтобы спасти от ярости народа... Наконец, чтобы защитить его, я взял его под стражу и спас ему жизнь».

Это оправдание, в котором Панис признавал себя виновным в задержании депутата, привело Собрание в крайнее негодование. Верньо потребовал, чтобы было немедленно начато расследование против него и его сообщников. Но Дантон помешал принятию этого решения, заявив, что «было бы несправедливо обвинять людей, которые, может быть, спасли отечество». И он потребовал, чтобы факты были проверены комитетами. Затем, видя, что Панис колеблется, он вырвал у него признание, что миссия, данная комиссарам, была поручена ему, Дантону, министром юстиции.

В разгар этого замешательства Панис поспешил покинуть трибуну. Но один из его коллег по Наблюдательному комитету, Сержан, попытался защитить его. «Мы были вынуждены, — сказал он, — прибегать к мерам, которые, возможно, показались суровыми, но которые были необходимы для спасения страны. Мы думали, что обязаны арестовать всех подозрительных людей, чтобы спасти Республику. Что касается Бриссо, то, хотя я и не был с ним знаком, я получил столько доносов на него, что счел своим долгом проверить эти обвинения. Так я поступил и с другими. Когда я отправился в комитет, мне сказали, что Бриссо собирается уехать в Англию, и я предложил послать к нему комиссаров, чтобы попросить у него объяснений. Мои предложения не были приняты, и я отправился к нему сам, но не застал его дома. Тогда я приказал арестовать его, но приказ не был исполнен, так как он уже уехал».

В конце концов, после долгих дебатов, Конвент постановил, что все меры, принятые Наблюдательным комитетом, будут переданы на рассмотрение Комитета общественной безопасности. Но это решение, вместо того чтобы успокоить умы, лишь разожгло страсти.

VI

Наглость Паниса была велика; но один человек мог превзойти его, один человек мог усилить то неодолимое отвращение, которое Собрание не могло сдержать, слушая бывшего председателя Наблюдательного комитета, бывшего поставщика тюрем Форс и Аббатства, который утверждал, что действовал в интересах личной безопасности граждан, выдавая против них ордера на арест.

Едва этот дерзкий лжец покинул трибуну, как Марат взбирается на нее и цепляется за нее. Крик негодования раздается со всех сторон; Конвент, движимый почти единодушным чувством, хотел бы раздавить под ногами ядовитую рептилию, которая распласталась перед ним и, кажется, бросает ему вызов.