Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

«Никаких клятв! — восклицает Мерлен (из Тионвиля). — Немедленно примемся за дело!» — «Я не боюсь, — говорит Кутон, — чтобы здесь посмели снова говорить о монархии; она пригодна только для рабов... Но я слышал, не без ужаса, разговоры об установлении триумвирата, диктатуры... Поклянемся в равной ненависти к монархии, диктатуре, триумвирату, ко всякой индивидуальной власти, какой бы то ни было, которая стремилась бы ограничить народный суверенитет». Раздаются аплодисменты. Базир прерывает их, повторяя: «Никаких клятв; их слишком часто нарушали за последние четыре года».

Дантон поднимается и заявляет, что говорит как простой народный представитель, а не как министр, ибо он слагает с себя функции, полученные им под грохот пушек 10 августа. «Вам говорили о клятвах, — говорит он, — нужно, чтобы, вступая на обширное поприще, которое вам предстоит пройти, народ признал по торжественному заявлению, что вы покажете себя достойными его. Чтобы заставить исчезнуть призраки диктатуры, экстравагантные идеи триумвирата, все нелепости, изобретенные для устрашения народа, заявите, что не будет иного конституционного акта, кроме того, который будет принят народом; заявите также, что законы должны быть столь же ужасны против тех, кто их нарушит, как народ был ужасен, сокрушая тиранию; что они должны карать всех виновных, чтобы народу больше нечего было желать; разрушьте все идеи дезорганизации; заявите, что все территориальные, личные и промышленные собственности будут вечно сохраняться. Вспомните затем, что нам все нужно пересмотреть, все воссоздать; что даже Декларация прав не безупречна и должна пройти через пересмотр действительно свободного народа...

Поставьте эти великие основы как достойные народа представители, и, после того как вы их поставите, закройте заседание; вы сегодня достаточно сделали для народа».

Хотя предложения Дантона были встречены с величайшей симпатией по существу, они вызвали оживленную дискуссию по форме. Наконец, Национальный Конвент последовательно провозглашает, что не может быть конституции, кроме принятой народом, что безопасность личности и собственности находится под охраной нации, что все неотмененные законы и все неотозванные или не приостановленные власти сохраняются, что существующие налоги будут взиматься как прежде.

Уже несколько ораторов мимоходом требовали, чтобы Собрание торжественно декретировало отмену монархии во Франции. Колло д'Эрбуа восклицает, что Собрание не может, не будучи неверным воле нации, отложить ни на мгновение провозглашение этого великого принципа. «Не монархия, — добавляет конституционный епископ Блуа Грегуар, — а Людовик XVI должен быть наказан. Все династии всегда были лишь пожирающими расами, которые живут только человеческой плотью. Короли в нравственном мире — то же, что чудовища в физическом мире. История королей — это мартиролог народов».

Собрание, убежденное столь неотразимыми доводами, среди самых бурных аплодисментов постановляет:

«МОНАРХИЯ ВО ФРАНЦИИ ОТМЕНЯЕТСЯ»¹.

Конвент временно сохранил все существующие власти; но уже на следующий день он пересматривает это решение. Петиционеры, говорящие от имени секций Орлеана, хотя они представляли лишь ничтожное меньшинство, обвиняют муниципалитет этого города в том, что он своей инертностью и даже соучастием ответственен за беспорядки, вспыхнувшие там 16 и 17 сентября. Дантон настойчиво просит слова. Накануне он дал заверения умеренной партии, добившись декрета об уважении к собственности; сегодня он хочет доказать Горе, что по-прежнему достоин быть во главе якобинской партии. Поэтому он выступает против административных и судебных органов, которые, по его словам, прогнили от роялизма, и предлагает их общую и немедленную отставку; более того, он заявляет, что для завершения социального возрождения необходимо немедленно отменить все условия избираемости на судебные должности и признать, что все французские граждане способны отправлять правосудие и применять гражданские и уголовные законы. «Те, кто сделал профессию судить людей, — добавляет он, — были подобны священникам; и те и другие вечно обманывали народ. Фактически, существующие судьи вызвали законные подозрения, петиционируя против народных обществ, подписывая льстивые адреса исполнительной власти. Доказательства их негражданственности, направленные Дежоли, министру тирании, дошли до его преемника, до меня, министра народа».

Эта идея поддерживается Леонаром Бурдоном, Билло-Варенном и Оссленом; она энергично оспаривается двумя бывшими членами Учредительного собрания, Шассэ и Ланжюине, которые признаются, что еще не привыкли видеть столь серьезные решения, принимаемые с наскока. «Хотят все разрушить, — восклицает Шассэ, — хотят ввергнуть нас в анархию! Знаете ли вы, к каким безумствам приведет абсолютное невежество граждан, которых народное голосование могло бы поставить на высшие посты?»

«Собрание, — добавляет Ланжюине, — хочет ли оно принимать законы ежечасно и ежеминутно? Недостаточно разрушать; главное — созидать».

Но тщетно раздаются отдельные голоса, Конвент постановляет:

«Что все административные, муниципальные и судебные органы будут обновлены, и что судьи могут избираться без различия из всех граждан»¹.

Эта дискуссия выявила абсолютную необходимость принятия регламента для ведения заседаний. Ланжюине, указывая на опасности поспешности, с которой было принято предложение Дантона, высказал своим коллегам горькие истины: «Мы погибнем, не успев родиться, — сказал он, — если не примем регламент; берегитесь, если вы не будете вынашивать свои законы, их будут презирать, а вместе с ними и вас».

Благодаря настойчивости бретонского депутата Конвент постановил на своем вечернем заседании 22-го создать комиссию для разработки регламента и предложения разделения Собрания на различные комитеты².

III

Ролан был избран народным представителем от департамента Сомма и мог бы в крайнем случае, как и Дантон, заседать с первого же заседания в Национальном Конвенте. Но его избрание вызывало некоторые споры³, и, в нерешительности, он не знал, следует ли ему выбрать народный мандат или портфель министра внутренних дел. Его жена, естественно, настаивала на сохранении министерства, где, оставаясь в полумраке, она могла проецировать на него отблеск своей грации и ума и, благодаря оптическому эффекту, казаться издали великим человеком. Но в любом случае Ролан должен был дать новому собранию отчет о своем управлении, что он и сделал 23-го числа. Доклад бывшего министра Людовика XVI начинался так:

«Французы питают отвращение к преступлениям дворян, лицемерию священников и тирании королей; королей они больше не хотят. Энергия нации огромна, но ее нужно хорошо направлять».

Чтобы направлять ее, Ролан уверял,