Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Но Лакруа требует тишины. «Необходимо, — говорит он, — чтобы Собрание высказалось лишь после того, как получит все разъяснения, которых ему до сих пор не хватало». Шум утихает; «Друг народа» обводит мутным взглядом различные части зала и начинает так:

«У меня в этом собрании много личных врагов».

«Все, все!» — восклицает почти всё Собрание.

«Итак, я призываю их к стыду, — продолжает невозмутимый Марат, — ибо не пустыми криками, улюлюканьем, угрозами следует отвечать человеку, который посвятил себя отечеству. Обвинения, с помощью которых надеялись бросить тень на парижскую депутацию, я принимаю, но принимаю только на себя, ибо Дантон, Робеспьер и все остальные всегда импровизировали идею диктатуры и триумвирата...

Если кто и виновен в том, что бросил эти идеи в публику, так это я. Я призываю на свою голову месть нации! Но прежде чем обрушить на мою голову позор или меч, соблаговолите выслушать меня...

Когда я увидел, что отечество на краю бездны, будете ли вы ставить мне в преступление то, что я призывал на головы виновных мстительный топор народа? Нет, если бы вы осмелились на это, народ опроверг бы вас; ибо, повинуясь моему голосу, он почувствовал, что предлагаемое мной средство было единственным для спасения родины, и, став сам диктатором, он сумел избавиться от изменников».

На эту бесстыдную апологию сентябрьских злодеяний отвечает долгий крик неодобрения. Жалкий памфлетист едва удостаивает показать, что заметил это:

«Я сам содрогался от стремительных и беспорядочных движений народа, когда видел, как они затягиваются; и, чтобы эти движения не были совершенно бесплодными и чтобы ему не пришлось их возобновлять, я потребовал, чтобы он назначил хорошего гражданина, справедливого и твердого, известного своей пламенной любовью к свободе, чтобы направлять его движения и обратить их на благо общественного спасения.

Если бы меня послушали, если бы создали этого диктатора, которому, чтобы приковать его к родине, я хотел приковать ядро к ногам и для которого я не требовал иной власти, кроме власти сносить преступные головы, мы бы сегодня увидели правосудие и свободу, утвержденные в наших стенах. Таковы мои мнения; я их напечатал, я поставил под ними свое имя, я не стыжусь их. Если вы еще не способны понять меня, тем хуже для вас. Меня обвиняли в честолюбивых замыслах, но взгляните на меня и судите».

По мере того как Марат говорил, негодование сменялось презрением. Гротескная фигура кровавого шута вызывает взрыв хохота.

«Друг народа» не смущается; с высоко поднятой головой он проходит через зал и садится на свое место, бросая на коллег вызывающие взгляды. Но на смену этой отвратительной сцене приходит принц ораторов Жиронды; Верньо появляется у трибуны. Пока председатель просит его подождать, пока волнение немного утихнет, депутат Бордо, погруженный в свои размышления, с изумлением измеряет всю глубину позора, только что нанесенного национальному представительству. Наконец, взволнованным голосом и с горечью он начинает так:

«Если и есть несчастье для народного представителя, то это быть вынужденным заменить на этой трибуне человека, обремененного неотмененными приказами об аресте...»

«Я горжусь этим!» — ревет Марат.

«Говорят ли о декретах Шатле?» — спрашивает Шабо.

«Или о тех, что были изданы в честь него за то, что он сразил Лафайета?» — добавляет Тальен.

«...Человека, — продолжает Верньо, — против которого был выдан декрет об обвинении и который еще смеет поднимать свою дерзкую голову над законом; человека, наконец, всего испачканного клеветой, желчью и кровью».

Затем, не вдаваясь в долгие объяснения, он готовится зачитать документ, который уже несколько дней назад денонсировал в Законодательном собрании; он разворачивает экземпляр пресловутого циркуляра Наблюдательного комитета¹. При этом зрелище Гора с бешенством требует перехода к очередным делам, трибуны топают ногами от гнева; но правая и центр поддерживают оратора жестами и голосами. «Нужно покончить с этим, — кричат, — хорошо бы всех их знать». Верньо перечитывает эту кровавую страницу, которую можно было бы датировать адом, затем напоминает, что в самый вечер убийств Робеспьер обвинял перед Коммуной мнимый заговор, который должен был выдать Францию Брауншвейгу, и в который он бесстыдно впутывал самого Верньо, а также Дюко, Бриссо, Гюаде, Кондорсе, Ласурса и других.

При этих словах Робеспьер встает и восклицает: «Это ложь!» — «У меня есть доказательство», — отвечает другой член¹. Верньо добавляет: «Поскольку я говорю без горечи, я приму опровержение, которое докажет мне, что и Робеспьера могли оклеветать».

Жан Дебри предлагает передать инкриминируемый документ специальной комиссии и, перейдя к очередным делам по всем обвинениям, заняться основами Республики. Но Буало, тот самый, который уже в начале заседания рассказывал о проповедях комиссаров Коммуны, посланных в Йонну, приходит обвинить новое сочинение Марата: «Вот что, — говорит он, — этот леопард пишет своими когтями, окрашенными в кровь²: "Если в течение первых восьми заседаний Конвента не будут заложены основы Конституции, не ждите больше ничего от ваших депутатов; вы погибли навсегда... О болтливый народ, если бы ты умел действовать!"»

«В Аббатство! В Аббатство!» — кричат со всех сторон³.

«А я, — добавляет Буало, — требую, чтобы это чудовище было предано суду».

Марат стоял у подножия трибуны, невозмутимый и улыбающийся; он, казалось, сожалел о гневе и волнениях, которые вызвали его писания. Как только Буало закончил говорить, он просит слова. «Пусть он объяснится у барьера!» — кричат с разных сторон. Не смущаясь, «Друг народа» просит Собрание не предаваться приступу ярости, а лучше спокойно выслушать первый номер его новой газеты, которую он только что основал под названием «Журнал Французской Республики»: «Статья, прочитанная Буало, датирована десятью днями ранее; я написал ее, когда увидел, что в Конвент назначены люди, которых я обвинял как общественных врагов, когда боялся увидеть торжество этой жирондистской фракции, которая преследует меня сегодня. Но неоспоримым доказательством того, что я хочу идти с вами, с друзьями родины,