Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

приказов о приводе! — восклицает Камбон. — Я требую, чтобы Собрание объявило себя непрерывно заседающим».

Собрание, которое, кажется, заражается напускным страхом левых, постановляет, что заседание продлится всю ночь, — было уже половина четвёртого утра. Но несколько мгновений спустя, после того как граждане из предместья Сен-Марсель сообщили, что они пришли из мэрии и нашли Петиона мирно спящим, председатель прекращает прения и переносит заседание на тот же день, 12 июля, на 9 часов.

XV

В течение этого заседания 12-го было наконец получено королевское послание, которое попросту подтверждало отстранение от должности мэра и прокурора коммуны.

Почти тотчас после этого председатель объявляет, что Петион просит допустить его к решётке. Собрание не может заставить ждать короля минуты. Итак, он входит, приветствуемый громовыми рукоплесканиями; он обводит вокруг себя удовлетворённым взглядом и, приняв вид не смиренного обвиняемого, а торжествующего обвинителя, начинает так:

«Я предстаю перед вами с спокойствием, которое даёт совесть без упрёка; я требую строгого правосудия, требую его для себя, требую его для моих гонителей. Я не испытываю потребности оправдываться, но испытываю потребность, и весьма повелительную, отомстить за общее дело».

Затем Петион нападает на совет департамента — честолюбивый и узурпаторский орган, который, подписав своё знаменитое постановление, оказался виновным в скандальном пасквиле, полном ненависти, зависти и клеветы...

«Я имею право, — говорит он, — требовать за это блистательного возмещения... Департамент оказал мне услугу, отстранив меня; король оказывает мне другую, подтверждая его постановление. Ничто не может более почтить меня, чем этот сговор воль против честного человека. Представители великого народа, не имейте в этом деле иного милосердия, кроме справедливости. Накажите меня, если я виновен; отмстите за меня, если я невиновен. Я жду с почтительной доверчивостью торжественного декрета, который вы изволите издать».

Снова раздаются рукоплескания, бунтовщики на трибунах кричат во всё горло: «Да здравствует Петион! Да здравствует наш друг!» Почести заседания, естественно, оказываются отстранённому мэру; Собрание поручает комиссии Двенадцати сделать доклад на следующий день и декретирует, что затем будет выносить решение без перерыва. Это достаточно ясно показывало, в каком направлении оно хотело ускорить дело.

Заседание 13-го открылось, по обыкновению, в девять часов, но доклад должен был быть прочитан лишь в полдень. Нужно было не дать вниманию Собрания рассеяться по другим предметам; поэтому Бриссо просит разрешения прочесть документ величайшей важности, образец рассуждения и метода — обвинительное заключение генерального прокурора-синдика департамента. Собрание ему это позволяет. Затем председатель объявляет, что только что получил от Манюэля письмо следующего содержания:

«Париж, 13 июля 1792 года.

Господа,

я лишь оправился от жгучей лихорадки; мне сообщают, что король подтвердил клеветническое постановление департамента; надобно, чтобы я был совсем лишён сил, если не иду показать вам мою совесть и принести вам мою голову.

Но я обязуюсь, когда несколько поправлюсь, доказать, что 20 июня исполнил свой долг, и посрамить всех моих подлых и трусливых врагов, которые суть лишь враги народа.

У меня хватает сил только подписаться.

МАНЮЭЛЬ, прокурор коммуны»[34].

Председатель только что окончил чтение этого смехотворно напыщенного письма, в котором Манюэль предлагал голову, которой у него никто не просил, как Мюрер, докладчик комиссии Двенадцати, появляется на трибуне.

«Вы должны, — говорит он, — вынести решение по делу, которое занимает общественное мнение, разделяет умы и, приводя в действие личные привязанности, лишь стремится возбудить страсти. Недоступные всяким посторонним впечатлениям, невозмутимые среди потрясения, испытываемого и умами, и чувствами, законодатели видят лишь закон, слышат лишь его язык. Этот язык и будет говорить вам ваша чрезвычайная комиссия Двенадцати»[35].

Докладчик разбирает один за другим упрёки, сделанные мэру, и, принимая большинство оправданий, изложенных в объяснении Петиона, заключает к отмене его отстранения. Что касается прокурора коммуны, который недостаточно проявил себя для восстановления спокойствия, то Двенадцать считают нужным отложить своё решение до тех пор, пока Манюэль не будет выслушан. «Верните же, — говорит Мюрер в заключение, — верните к его обязанностям магистрата, который не заслужил отстранения от них, но в то же время напомните народу, этому народу, который приходит сегодня ходатайствовать о его восстановлении, что он сам его скомпрометировал; напомните ему, что если он хочет быть счастливым и свободным, если хочет пользоваться правами, которые вернула ему Конституция, он никогда не должен забывать уважения и повиновения, должных закону и властям, учреждённым им и для него».

Благодаря этой концовке Мюреру рукоплещут почти единодушно. Как только водворяется тишина, Буланже требует чтения главных документов дела. «Зачем? — восклицают левые. — Они известны. Они к тому же незаконны, — добавляют некоторые члены, — ибо свидетели не приносили присяги и, следовательно, не заслуживают никакого доверия». Собрание декретирует, что документы читаться не будут. «Прекрасно, — иронически говорит Горгюро, — предлагаю распространить это постановление на все суды: декретируйте, что для вынесения приговора не нужно более документов!» Собрание тем не менее настаивает на отказе в чтении, которого упорно требуют правые. Несколько членов этой стороны заявляют, что они не примут никакого участия в прениях, не будучи достаточно осведомлены.

Дельфо, однако, удаётся завладеть словом, и он начинает резкую филиппику против Петиона. Сделал ли мэр Парижа всё, что был должен? Нет. Пользуясь безграничным влиянием на народ, зная намерения сборища, он должен был следовать за ним до Национального собрания, до дворца короля, и, если бы убеждение оказалось бесполезным, должен был вспомнить поведение мэра Этампа, смерть добродетельного Симоно...

Слева раздаются насмешливые восклицания, справа — одобрительные крики; среди шума Дюмолар произносит прекрасные слова: «Ропот анархии чтит маны добродетельного магистрата». — «Не лучше ли, — продолжает Дельфо, — умереть с честью, чем жить трусом и без чести?» Шум достигает размеров скандала, когда Дельфо напоминает о банкете, собравшем накануне 20 июня Петиона и триста его друзей под кущами Елисейских Полей. «Это ложь, ложь!» — отвечают несколько голосов. Иснар, Базир, Гюаде, Торне, Бельгард бросаются на середину залы, обвиняя оратора в клевете. «Вот сотрапезники и рассердились!» — кричат справа. Гюаде объясняет, что действительно он и триста депутатов праздновали на банкете годовщину отмены дворянства, но утверждает, что Петион, достойный там быть, на нём не присутствовал. Его коллеги подтверждают это утверждение. Напрасно Дельфо уверяет, что знает этот факт от нескольких других депутатов; беспрестанно прерываемый, беспрестанно освистываемый трибунами, он в конце концов отказывается от слова.

Счастливее его другой член правой, Дальма из Обена, добивается, чтобы его выслушали. «Великое преступление, — говорит он, — было совершено: величие нации было оскорблено в лице её главы». — «Нет главы!» — восклицают несколько голосов. — «Вооружённая толпа, попирая законы, оскорбила его особу. Где были тогда магистраты народа? Был ли у них пункт сбора? Правда, в некоторых местах