Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

власти защитить королевство от анархии, которая при этом бессилии публичной силы и унижении конституционных властей грозит всё поглотить... Приняв министерские должности лишь с желанием и надеждой служить Конституции и делать возможно больше добра, мы должны были решиться покинуть их, как только бессилие делать добро стало для нас очевидным. Вследствие этого мы все подали сегодня утром прошения об отставке»[31].

Коллективная отставка ответственных агентов исполнительной власти в другое время могла бы быть фактом весьма важным. Но после удаления жирондистского министерства Людовик XVI, то ли по расчёту, то ли, быть может, по бессилию, выбирал себе в официальные советники людей честных и нередко мужественных, но неизвестных, без веса и без политического прошлого, которые не могли иметь никакого авторитета у представителей нации, никакого влияния на общественное мнение и которых сам он, надо сказать, по-видимому, не принимал всерьёз[32].

Эти министры, сменявшиеся с приводящей в отчаяние быстротой, вели текущие дела, являлись в Законодательное собрание всякий раз, когда оно их вызывало, делали самые ничтожные доклады в самые критические моменты и слагали с себя должности, как только их несостоятельность становилась публично очевидной. Они были, по правде говоря, простыми письмоводителями. Но во все времена и при всех режимах, сведена ли исполнительная власть к состоянию совершенного бессилия или же она, напротив, уничтожила все живые силы нации и сосредоточила в своих руках абсолютное могущество, система письмоводителей всегда приводит к одному и тому же результату — к полному равнодушию публики. Зачем тревожиться о возвышении или падении людей, которые не могут оказать ни малейшего действия на действительный ход дел?

XIV

При этих непрерывных сменах имён, лиц и систем невозможно было иметь план, разумно изученный, глубоко продуманный, проводимый с настойчивостью и энергией. А между тем как было устоять против бури, в которую королевская власть была уже так сильно вовлечена? Как среди стольких подводных камней достичь какой-либо гавани? Да и какой мог быть гавань, в которой королевская власть искала бы убежища? Этого не мог бы сказать никто, а монарх менее всех. Без компаса, без проводника Людовик XVI то отдавался с закрытыми глазами всё прибывавшему потоку революции, то пытался с ним бороться. Меры, которые он накануне упорно отвергал, он принимал на следующий день, лишь бы они были представлены ему в другой форме; он следовал поочерёдно самым противоположным направлениям, соглашался на самые противоречивые решения; но главное — своими затяжными колебаниями он ухудшал самые тяжёлые положения.

Уже четыре дня департаментское постановление о Петионе и Манюэле было официально известно. Исполнительная власть ещё ни подтвердила, ни отменила его.

Между тем массы проявляли своё обычное воодушевление ко всему, что имеет вид гонения; само Собрание спешило получить возможность конституционно заняться делом, решение которого приближавшаяся федерация делала всё более настоятельным.

10-го исполнительная власть была в силу особого декрета обязана принять решение.

Уже на следующий день в публичном заседании прочли следующее письмо:

«Париж, 11 июля 1792 года, IV год свободы.

Господин председатель,

я получил вчера, в десять часов вечера, декрет Национального собрания от того же дня, гласящий, что исполнительная власть отчитается в сегодняшнем утреннем заседании о решении, которое она приняла или должна была принять по отстранению от должности мэра и прокурора коммуны Парижа. Несколькими часами ранее я получил вместе с письмом генерального прокурора-синдика протокол заседания совета департамента от 6 сего месяца, а также доклад и заключения генерального прокурора. Мой долг предписывал мне тогда же ознакомить с состоянием дела господ Петиона и Манюэля и пригласить их дать мне, письменно или устно, разъяснения, которые они сочли бы ещё полезными для своей защиты. Господин Петион, отвечая мне, что не может явиться по приглашению, которое недоброжелательство не преминет истолковать неблагоприятно, не прислал мне новых документов. Господин Манюэль до сих пор медлит с ответом. При таких обстоятельствах, господин председатель, я предполагаю представить сегодня вечером совету доклад по этому делу. Если, однако, его важность и множество относящихся к нему документов заставят меня отложить его до завтра, король соблаговолит обещать своим министрам чрезвычайное заседание. Смею уверить Национальное собрание, что оно будет уведомлено в самый день решения совета.

С уважением, господин председатель, и проч.

ДЕЖОЛИ, министр юстиции».

Весьма вероятно, что министерское письмо было на некоторое время задержано услужливыми друзьями, быть может даже отнесено к Петиону, чтобы он заранее составил ответ, ибо иначе трудно было бы объяснить, каким чудом тотчас после сообщения министра юстиции председатель мог прочесть Национальному собранию следующую записку:

«Париж, 11 июля 1792 года, IV год свободы.

Господин председатель,

вот новая отсрочка, испрашиваемая министрами для решения о моём отстранении. Закон не устанавливает срока для решения короля; но разум, справедливость, общественный интерес не допускают, чтобы срок был неопределённым. Уже несколько декретов предписали министрам сообщить о решении исполнительной власти. Эти декреты обходятся скандальным образом и под разными предлогами. Нетрудно проникнуть в причину этих нарочитых медлительностей. Я, однако, не должен вечно быть игрушкой интриг и страстей. Здесь налицо явный отказ в правосудии, а какими средствами я могу прекратить его? Я не могу обратиться в суды; мне остаётся лишь прибегнуть к вам, господа, и я всего ожидаю от вашей справедливости.

С уважением, господин председатель, и проч.

Мэр Парижа, ПЕТИОН».

Письмо Петиона электризует левых, которые добиваются декрета, что исполнительная власть обязана в течение двадцати четырёх часов высказаться о сохранении или отмене департаментского постановления.

Уже в тот же вечер видно, как к решётке стекается весь цвет санкюлотов Парижа и департаментов. Мы не будем задерживаться на описании зрелища, которое представляют эти депутации, составленные почти неизменно из одних и тех же лиц и приходящие произносить одни и те же рапсодии. Лишь одна заслуживает особого упоминания: она состоит из шестидесяти рабочих секции Гравилье, которые, вернувшись с Марсова поля, где трудились над приготовлениями к празднику Федерации, дефилируют с лопатами на плечах и корзинами за спиной.

Они так резюмируют свои требования, и наивная грубость их слога соответствует небрежности их вида:

«Петион и Манюэль восстановлены в должностях; директория распущена; Лафайет предан суду; а для народа — средства мирно и законно устроиться в состояние сопротивления угнетению».

Почти в то же мгновение депутация муниципального корпуса приходит объявить, что мировые судьи Менжо и Файель выдали против Петиона и Манюэля приказы о приводе.

«Это нарушение закона, — восклицает Руйе, — посягательство на Конституцию, которая объявила муниципальных офицеров неприкосновенными при исполнении их обязанностей». — «Я доношу Собранию, — добавляет Мазюйе, — на комитет мировых судей, этот кровавый трибунал[33], учреждённый в Тюильри, который оттуда выдаёт приказы о приводе не только против мэра и прокурора коммуны, но и против представителей народа». — «Против нас выдано тридцать