Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

в 1977 году. Сейчас мало кто помнит событие, о котором говорила вся интеллигенция Москвы в декабре 1977 года. В Большом зале Дома литераторов состоялась дискуссия «Классика и мы». Инициаторами явились известные писатели Вадим Кожинов и Станислав Куняев. Разговор предполагался об интерпретации русской классики. Вел вечер Евгений Сидоров.

Зал битком. С докладом выступил литературовед Петр Палиевский, критиковавший интерпретацию театральными режиссерами русских классических произведений. От Мейерхольда он перешел к современным театрам, что вызвало негодование в либеральной части зала. Он говорил об авангарде как о левом искусстве, противоположном классической культуре, как о противнике, который в лице своих представителей ведет борьбу на уничтожение классики.

После Палиевского выступили Вадим Кожинов, Станислав Куняев, Михаил Лобанов, Юрий Селезнев... Последний говорил: «Третья мировая война идет давно, и мы это все знаем хорошо, и мы не должны закрывать на это глаза... Так вот, я хочу сказать, что классическая, в том числе и русская классическая, литература сегодня становится едва ли не одним из основных плацдармов, на которых разгорается эта третья мировая идеологическая война. И здесь мира не может быть, его никогда не было в этой борьбе и, я думаю, не будет до тех пор, пока... пока мы не осознаем, что эта мировая война должна стать нашей Великой Отечественной войной — за наши души, за нашу совесть, за наше будущее, пока в этой войне мы не победим».

От противного лагеря выступили Борщаговский, Евтушенко, Эфрос, Феликс Кузнецов...

Публикации о дискуссии запретили. Неполная стенограмма по магнитофонной записи опубликована только в январе 1990 года в журнале «Москва».

* * *

Реальное разъединение московских писателей началось в 1989 году. Солоухин в воспоминаниях пишет: «Всего членов московской организации примерно тысяча восемьсот человек. Евреев до восьмидесяти пяти процентов».

В апреле 1990 года прошел съезд новой писательской организации «Апрель». Сопредседателями стали А.Приставкин, Е.Евтушенко, Ю.Черниченко, М.Шатров и А.Соколов. Среди членов — Б.Окуджава, А.Стреляный, Л.Жуховицкий, А.Нуйкин...

Эти писатели в свою очередь учредили Союз российских писателей. Впоследствии к нему добавился Союз писателей Москвы. Существовавший с 1958 года в рамках Союза писателей СССР Союз писателей России продолжал свою деятельность.

После ГКЧП демократы захватили здание Союза писателей СССР. Префектом Центрального округа Москвы А.Музыкантским было подписано распоряжение о реквизиции здания Союза писателей России на Комсомольском проспекте. Писатели забаррикадировались. Милиция идти на штурм не решилась.

* * *

Разваливалось издательство «Советский писатель». Оно еще пыталось держаться благодаря коммерческой литературе. Но уже появилась одна фирмочка, вторая...

В коридоре увидел бывшего генерала КГБ Калугина, которого после осудили заочно за предательство, вместе с правозащитником Сергеем Григорьянцем и мелким чиновником из бывшего аппарата СП СССР Владимиром Савельевым. Ходили, по-хозяйски оглядывая кабинеты.

В издательство начал вселяться аппарат Григорьянца.

Мы их выкинули. Но Григорьянц нанял каких-то отморозков, ворвавшихся ночью и избивших охрану. Прихожу назавтра — кровь повсюду.

* * *

Союз писателей СССР и Литературный фонд обладали несметными богатствами. Дома творчества, поликлиники, квартиры и масса денег на счетах. Дома творчества и помещения в республиках, те же Дубулты, Коктебель или Гагры, забрали местные власти.

Началась схватка за московскую недвижимость.

Московские либералы для легитимности вначале привлекли националов. Так, во главе «большого союза» поставили Тимура Пулатова. Активного белорусского Алеся Адамовича сделали директором НИИ кинематографии. Адамович сразу активизировался: действовал в обществе «Мемориал», в «Апреле».

Сразил его инфаркт в январе 1994 года в зале Верховного суда России сразу после выступления. Апрелевцы пытались доказать свое право на имущество бывшего СП СССР.

Был Адамович и подписантом печально известного «письма сорока двух».

Письмо появилось после расстрела парламента в 1993 году. Сорок два видных деятеля культуры выступили с одобрением расстрела.

Заголовок гласил: «Раздавить гадину». Подписанты, конечно, не знали, что в войну выходила такая партизанская газета — «Раздавим фашистскую гадину!».

«Хватит говорить. Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии? <...> Мы должны на этот раз жестко потребовать от правительства и президента то, что они должны были (вместе с нами) сделать давно, но не сделали». Поборники демократии и свободы требовали «до судебного разбирательства закрыть» газеты «День», «Правда», «Советская Россия», «Литературная Россия» и «ряд других», запретить «все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений».

В живых теперь только трое из подписантов: Александр Кушнер, Андрей Чернов и Татьяна Кузовлева, жена упомянутого Савельева. Чернов написал за Собчака книгу «Хождение во власть», за что получил большую квартиру в центре Петербурга, ну и гонорар соответственно.

* * *

В общежитии Литинститута мы подружились с аспирантом Юрой Селезневым. Он приехал из Краснодара — красивый, талантливый. Позже заведовал редакцией ЖЗЛ в «Молодой гвардии», был замом главного в «Нашем современнике». Умер на излёте. Остались книга о Достоевском и дочь.

Юра познакомил меня с Вадимом Кожиновым, слово которого в культурном мире значило много. В основном, конечно, его не любили: был слишком независим. Вадим написал предисловие к моей второй книжке.

Однажды, придя к Кожинову, застал такую картину: какой-то долговязый мужик пробовал врезать замок в дверь. Наконец врезал. Правда, чтобы открыть, нужно было дверь с силой дергать вверх.

Так мы познакомились с Анатолием Передреевым. Поскольку у Кожинова был антиалкогольный период и он категорически возражал, чтобы мы у него начали пить, мы пошли в ЦДЛ. Закрыто. До моей коммуналки в высотке на Котельнической было на машине минут десять. Передреев жил тогда в Подмосковье.

Приехали, я нажарил картошки. Выпиваем потихоньку. Потом Передреев стал ругаться: дескать, и стихи у меня мелкие, а он — гений и памятник ему поставят... Потом-то я узнал, что это обычное дело.

Мы сидели за торцами длинного стола, собственно, он практически и занимал всю комнату, и я пустил плашмя вдоль стола тарелку в Передреева. Она разрезала ему кожу под глазом. Передреев кинулся на меня, я схватил чугунную сковороду и ударил его по голове. На шум и крики сбежались соседи...

Назавтра позвонил Кожинов.

— Петя, вы не правы! — заявил он. — Передреев, конечно, тот еще фрукт, но вы не имели права бить человека, которого позвали к себе в дом.

А с Анатолием Передреевым мы подружились. Потом много чего еще было. Помнится, ломились с ним в двенадцатом часу ночи в ресторан «Варшава», и он плюнул в глаз швейцару, — сбежалась вся тамошняя обслуга, реально могли покалечить...

У него есть стихи:

Не беду,

Не тоску разгоняют,