Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

Пётр Кошель

Вдоль течения

Конспект романа

В 18 лет вас заботит, что о вас думают; в 40 лет вам наплевать на то, что о вас думают; в 60 вы уже знаете, что никто вообще не думал о вас.

Джон Фаулз

Каждый человек считает свою жизнь неординарной, значимой. А начни разбираться — обычная, тусклая, никому не интересная. И событий разве что было — в новую квартиру переехал или аппендицит вырезали.

Никогда не считал свою жизнь необычной, хотя друзья, слушая мои байки, советовали: пиши воспоминания. А когда жена, с которой мы вместе 48 лет, стала говорить то же самое, подумал: а почему бы и нет?

Первые воспоминания: длинное помещение типа пакгауза и на стене портрет. Какая-то женщина спрашивает у меня:

— А кто на портрете?

Я отвечал:

— Сталин.

— Какой умный мальчик!

Нашел это место через сорок лет. Станция Новодворцы под Слуцком, где мой отец был дежурным по железнодорожной станции. Сейчас это уже в черте Слуцка. Крестили меня в слуцкой церкви, она жива до сих пор. Памятник архитектуры.

Меня хотели назвать Валерик, но брат сказал, что у них в школе есть Валерик, который ссытся в штаны. И меня назвали Петром. Не знаю почему. Но к Валерикам отношусь с подозрением.

До войны родители жили в деревне Аминовичи Погорельской волости Игуменского повета. Дед был волостным старшиной. Дядя по отцу организовывал первый колхоз.

Сестры моей матери Веры — Зося и Аннета. Не знаю, почему такие польские имена. Я от матери слова польского не слышал, только в старости она стала вдруг молиться по-польски.

Рассказывала, как в детстве разговаривала с пани и та дала ей конфет. Только после я понял, что это была княгиня Мария Магдалена Радзивилл.

Мать вспоминала местечки Лочин, Завишин. Их давно уже нет.

Отец три года в партизанском отряде. Однажды партизаны пощипали немецкий гарнизон, наделали шороху. Назавтра приехали каратели, согнали деревню. Каждого пятого расстреляли. Одной из пятых была мать матери, моя бабка. Рядом стояли моя мама с сыном, это мой старший брат, ему в то время было пять лет, после стал физиком в Новосибирске. Я еще не родился.

В Новодворцах, как я понимаю по рассказам матери, жили неплохо. Свой огородик. Она пекла хлебы, выносила их к поездам. Разбирали враз. Взамен, если не было денег, предлагали всякие мелкие вещи из Германии. Парашютный шелк, рубашки из которого я долго носил.

Однажды новодворский стрелочник передвинул стрелку не туда, и товарный поезд сошел с рельс. Пострадавших не было, но случай вопиющий. Стрелочник упал на землю и стал кричать, что у него заворот кишок. Аварии на железной дороге случались довольно часто, и каждый железнодорожник помнил слова наркома Лазаря Кагановича: «У каждого происшествия есть имя и фамилия», — то есть отцу реально грозило лет двадцать пять. Он бросился в Могилев, где его односельчанин генерал-майор Королев уже был главой области. Он ему и посоветовал завербоваться на Сахалин или в Краснодарский край на восстановление железной дороги. Родители посовещались и решили было в Краснодарский край, но кто-то им сказал, что там печки топят кизяком. Они решили, что это совсем край дикий, и выбрали Сахалин. Даже не зная, где это.

Вот так поворот железнодорожной стрелки изменил мою жизнь и пустил ее зигзагами.

* * *

Антон Павлович Чехов недаром поехал через всю Российскую империю сюда. Думаю, он хотел увидеть крайнюю степень падения человека. Насильники, грабители, убийцы, живущие в относительной воле. Как они себя ведут? Их помыслы?

Отвлекусь малость. Есть такое понятие — чеховская загадка. Иногда о писателе все вроде бы ясно. Например, о Чехове. Жизнь, семья с ее проблемами, даже поездка на Сахалин мне понятна. Но вот читаешь «Три сестры» или «Вишневый сад» и не понимаешь, почему это вызывает щемящее чувство несправедливости вообще жизни, почему ты сопереживаешь этим людям, — они тебе чужие, да их и не было.

Конечно, со времен Чехова Сахалин изменился. Но все же... Кто добровольно попрется на край света? Вот там и прошло мое детство. Малой родиной как-то язык не поворачивается называть.

* * *

Ехали мы долго, через весь СССР, в теплушке, прицепляемой к случайным эшелонам. С нами еще одна белорусская семья. Помню, как их мальчик свалился с верхней полки в таз с гречневой кашей.

На остров плыли из Совгавани на военном крейсере. Вот это помню. Слегка качало, я бегал по палубе, мать за мной — боялась, что за борт выпаду.

Поселились в поселке Смирных на реке Поронай. Родители и старший брат вырыли землянку, поставили топчаны, зажгли керосиновую лампу... Не помню уже, сколько мы жили в землянке. Потом на вербовочные подъемные деньги поставили дом.

Когда стали пахать землю под огород, наружу вылезли японские палаши, бинокли, даже кости. Бои, видно, там шли. Сажали мы только картошку и огурцы, больше ничего не росло.

Вокруг тайга, сопки. Снег как повалит — из дому не выберешься.

А еда была такая: картошка, молоко (завели корову), селедка (ее на Сахалине хватало), кета. Кетовая икра была обычной едой. От военных перепадали тушенка, шоколад.

Река, лагерь с зэками, две воинские части, Дом офицеров, средняя школа, среди жителей много корейцев.

* * *

Из игрушек у меня была одна: целлулоидный осел, на копыте у него был номер-артикул. До сих пор помню — 34.

Брат старше меня на десять лет. Окончив школу, уехал и поступил в Томский университет. Говорил родителям про меня: «Как он в школу пойдет? Ведь говорит на каком-то жутком языке!»

Говорил я, видимо, как и мои родители, на так называемой трасянке[1]. Тем не менее самостоятельно выучился читать. В доме была одна книга: справочник железнодорожника. По ней и выучился. В первом классе учили читать по складам, а я не могу, читаю сразу предложение. Учительница сердилась: «Читай по слогам».

Что касается трасцянки, то и сейчас в Беларуси на ней говорят, наравне с белорусским и русским языками, и ничего нет удивительного. Образовалась некая третья мова. Так уж исторически сложилось.

Читал очень много. До школы в библиотеку не записывали, и я уговорил мать просить у соседей книги. Она мне приносила, иногда самые неожиданные. Чарльз Дарвин «Путешествие на корабле “Бигль”». Такая толстенная, потрепанная. «Гангутцы» (еле одолел), после которой понял, что книги могут быть скучными. Потом школьная библиотека. Потом, когда стал печататься, —