Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

и в последний раз увидел стриптиз. Не то чтобы я раньше его не видел, но это происходило, скажем так, в неформальной обстановке. А тут в общественном месте.

С Солоухиным мы ездили вдвоем в Югославию. На поэтический фестиваль. Чем меня Солоухин удивил еще в московском аэропорту. Подхожу, а он сидит с какой-то рукописью. Оказывается, переводит классика-абхаза. После, в Югославии, он в основном сидел в номере и переводил.

В Белграде предупредил меня: платим каждый за себя. Ну ладно, думаю. Может, у него какой-то печальный опыт на этот счет.

Сидим в летнем кафе. Пробегает стайка девушек. Говорю:

— Где мои шестнадцать лет?..

— А я бы не хотел быть шестнадцатилетним. Кто был тогда? Голодранец. Никто. А сейчас я — известный писатель, у меня хорошая квартира, деньги, две любовницы, дача в Переделкине...

И все это серьезно.

Выступали на фестивале. Я говорил о русской линии в поэзии: Рубцов, Соколов, Казанцев, о новом символизме в лице Кузнецова...

После вечера он мне говорит:

— Значит, я уже устарел?

Выходит, о нем ничего не сказал...

Хотя писатели такой народ: говоришь о чем-то, а он в ответ: а вот у меня...

Пробыли неделю в Сараеве. Пока Владимир Алексеевич переводил абхаза, я подружился с поэтом Радованом Караджичем. Президентом и всемирно известным человеком он станет в 1992 году. После будет гражданская война, бомбардировка американцами Белграда...

Сменив фамилию и внешность, он двенадцать лет тихо жил в Сербии. За информацию о нем обещали пять миллионов долларов. И ЦРУ его нашло. Суд в Гааге определил пожизненное заключение.

Жаль, я бы его в России спрятал.

* * *

Переделкино. Сейчас мы видим довольно грязный поселок с разбитыми улочками, он уже в черте Москвы. В Доме творчества до недавнего времени жили рабочие-молдаване. Сейчас его пытаются реанимировать, местные жители хотят воскресить хотя бы творческие вечера, но сейчас это мало кого интересует.

Есть музеи — Бориса Пастернака и Корнея Чуковского, куда привозят на экскурсию детей и «гостей столицы».

В местном магазинчике белорусская молочка, хлеб и паленая водка.

Здесь влюблялись и ругались насмерть, создавали нетленку, интриговали, входили в запой и выходили, умирали от старости или кончали самоубийством, писали доносы на коллег, сходили с ума (в прямом смысле)... Сидишь в комнате, пишешь что-нибудь, вдруг отворяется дверь и заходит N., берет твою тетрадь и рвет ее на части. Он лишь недавно сошел с ума, еще не все знали.

Утро, завтрак в столовой. Приходит поэт из Киева Леонид Первомайский (по паспорту Илья Шлёмович Гуревич). Элегичен.

— Дождь идет!

— Да, — отвечаю.

— Я представляю, что сейчас осень. Пишется хорошо.

— А ничего, что сейчас весна?

— Вот я и представляю, что сейчас осень.

У Николая Заболоцкого есть замечательное стихотворение «В этой роще березовой...», написанное им в Переделкине, где Николай Алексеевич жил полулегально. Напротив окна стояли две хилые сосенки, никаких берез. Но ему хотелось, чтобы березы.

У него жена ушла к Василию Гроссману. Потом вроде вернулась.

Некоторые писатели, особенно поэты, в свои фантазии всерьез верят. Например, в придуманные ими же биографии. Игорь Шкляревский уверял, что он был боксером, ловил рыбу на Дальнем Востоке. Хотя в это время трудился литсотрудником минской пионерской газеты «Зорька». Я стал его расспрашивать, но понял, что он даже сейнера никогда не видел.

* * *

С развалом страны началось обличение жирующей партноменклатуры. Но советский народ не знал, как живут советские писатели.

Партработник с утра при галстучке, с портфельчиком — вперед, куда пошлют, начальников много, и все с тебя требуют. У писателя начальников не было. Он мог проснуться хоть к полудню, продолжать писать роман или пить водку, играть на гитаре или поехать в ЦДЛ похмеляться... При этом ему шел трудовой стаж, который считался с первой публикации (я, например, впервые опубликовался школьником в районной газете, и стаж у меня получался более сорока лет), а если заболел — ему Литературный фонд платил больничные десять рублей в день. Это при тогдашней средней зарплате в 70-х годах — сто сорок рублей.

При Союзе писателей СССР существовал Литфонд, которому принадлежали поликлиники и дома творчества под Москвой — в Переделкине, Малеевке и Голицыне; в Ялте и Коктебеле, в Пицунде, в украинском Ирпене, в латышских Дубултах, в Комарово под Ленинградом. В Беларуси был Дом творчества в Королищевичах, так себе, убогонький, бывшая дача председателя президиума Верховного Совета БССР в 30-х годах Наталевича. Позже там жил Якуб Колас.

Потом построили большой белорусский Дом творчества у реки Ислочь, близ Ракова, из армянского туфа, странной архитектуры, с видовой башней. Большой главный корпус, три двухэтажных коттеджа, библиотека, баня с бассейном и банкетной столовой, прачечная, котельная, гараж, несколько служебных помещений, хранилище для овощей. Номера были с ванной, почему-то сидячей. Рассказывали, что Иван Шамякин, утверждавший проект, объяснял, что так удобнее мыться.

Нынешний, прямо-таки роскошный писательский дом на улице Фрунзе построили в 1976 году. Неплохой там был бар.

Стоимость проживания в домах творчества была небольшой, первый месяц шестьдесят рублей, это со всем весьма неплохим питанием, далее девяносто рублей в месяц. Некоторые жили месяцами. Представляете — полгода в Ялте или в Пицунде!

Старожилы вспоминали, что в 50-х годах в Малеевке к обеду подавали жареных гусей и графин красного вина на стол.

В переделкинском Доме творчества убиралась тетя Валя, она раньше домработницей была у Мариэтты Шагинян. Рассказывала, когда началась война, писатели из Переделкина рванули в Москву. И вот под покровом ночи местные пошли по дачам, кто ковры тащил, кто посуду...

А знаменитого пастернаковского поля, воспетого им в стихах, больше нет. Его купил Чубайс, огородил кирпичным забором и построил огромную усадьбу. Что называется — плюнул в душу либералам.

Наталья Иванова сетовала: «Пастернаковский пейзаж уничтожен коттеджным поселком, который занял все поле — Неясную поляну между пастернаковской дачей и кладбищем. Где теперь “лес кладбищенский, горевший, как печатный пряник”? Из окон кабинета Пастернака не увидишь. Его даже Дуня Смирнова из окон их с Анатолием Чубайсом коттеджа в центре Неясной поляны не увидит! Не понимаю, как она, внучка Сергея Сергеевича Смирнова... который вел печально знаменитое собрание СП Москвы против Пастернака, выбрала это место для жизни, место, зачеркнувшее пейзаж поэта».

Но теперь Чубайс там не живет, дом продается. А Чубайс уехал в Израиль.

Ему Булат Окуджава посвятил свое последнее стихотворение.

Из переделкинского диалога:

— Я, как духовная дочь отца Меня...

— Нет, это я духовная дочь отца Меня!

Переделкина больше