Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

печататься и при этом быть поэтом. Газета «Лiтаратура i мастацтва» дала страницу его стихов. Это было уже официальное признание.

А поэт Микола Купреев меж тем скитался, не имея угла, по Западной Беларуси, проходя пешком километры и пугая ночными звонками в дверь своих немногочисленных друзей в районных городках.

Он, конечно, не был членом Союза писателей, но на очередной съезд его пригласили.

Пока в зале читались доклады о развитии белорусской литературы, мы с Володей Некляевым спустились в бар, взяли коньяку. Тут ко мне подошел Купреев:

— Рад вас видеть. А то никого не знаю. У меня бутылка портвейна есть. — Он с опаской покосился на Некляева, который в заграничном костюме и галстуке выглядел писательским начальником: — Может, пойдем разопьем? У них тут такой туалет чистый, там можно.

Некляев, видящий Купреева впервые, с изумлением воззрился на него и не нашел ничего лучшего, как сказать:

— Вы напишите заявление. Мы вас в Союз писателей примем.

В Союз писателей его приняли спустя годы.

* * *

Солнечный Дагестан представлял, конечно, Расул Гамзатов. Но там был поэт, не уступавший ему в творчестве. Сами аварцы это понимали. Стихи действительно незаурядные. В московском издательстве «Современник» работал Виталий Мухин, бравшийся за «сложные» книги. Он пробил для Адалло книгу в десять авторских листов, это много. Кстати, Мухин был первым, кто выпустил книгой стихи Владимира Высоцкого «Нерв».

В переводчики Мухин позвал Юру Кузнецова (уже очень известного поэта к тому времени), Гену Фролова, Володю Бояринова и меня. Хорошо, когда переводишь с азартом. Хорошо, когда есть незаурядные образы, метафоры, за которые можно зацепиться и подать это русскому читателю. Когда же стихи в близких языках — белорусском и украинском, — ты поневоле связан буквальным текстом. Помнится, приехала в Москву Женя Янишчиц, вошла с версткой в руках и заплакала. Ты ведь сама хотела в переводчики Римму Казакову! Чего ж теперь ревешь?

Но были случаи, когда оставались довольны и автор, и переводчик. У Нила Гилевича шла книжка стихов. Ну, первый секретарь СП Беларуси, почти классик. И он как раз издал в Минске поэму. Большая, я пробовал читать, всю не осилил. Тем не менее говорю ему:

— Нил Семенович, стихи еще вы издадите. Давайте, пока я там работаю, издадим поэму!

Идея ему понравилась. На перевод я отдал товарищу. Семь тысяч строк! По рублю за строку! Товарищ сразу уволился из «Литературной учебы», куда нужно было ходить каждый день, купил дом в Калужской области. Не знаю, что купил Нил Семенович. Классиком теперь он уже не считается. Читал его депутатские дневники за 90-е годы: все вокруг идиоты, ничего не понимают, настоящий писатель только он и т.д. Время многих перемололо и выплюнуло.

А книжка Адалло получилась замечательной. Он после переиздал так: его стихотворение и рядом мой перевод. Приволок из Махачкалы четвертную бутыль с вином, выкопанную из земли. Не знаю, сколько лет она там пролежала. Долго стояла у меня на лоджии, пока не выпили всю. Адалло потом ушел к Дудаеву в Чечню, был у него идеологом.

* * *

В Ленинграде была «своя» литература, существовавшая как бы отдельно. Из поэтов на слуху — Виктор Соснора, Виктор Кривулин, Виктор Ширали, Олег Охапкин. Сейчас о них пишут литературоведческие статьи. Бродский к тому времени уже уехал. Ахматова умерла. Кривулин устроил меня в мастерской приятеля-художника на Васильевском острове, прожил я там три чудных месяца.

Кривулин был незаурядным поэтом. Его жена Таня Горичева стала впоследствии известной как христианский философ. Переписывалась с Хайдеггером.

Вместе со мной приехал Вячеслав Корда, однокурсник по Литинституту. Прозаик из Гомеля, зацикленный на Паустовском. Он полагал, что именно так и нужно писать.

И вот, видимо, желая поразить заносчивых ленинградцев, начинает читать на память с выражением рассказ Паустовского. Не помню уж какой. Ну, такая псевдолирическая велеречивая проза. Читает минут двадцать. Все терпеливо слушают. Интеллигенты, культурная столица...

Заканчивает и победоносно смотрит вокруг. Все отводят глаза. Молчат. Потом Кривулин говорит:

— Ну, ладно. Выпить-то все равно нужно...

Местом сборища ленинградской богемы было кафе, получившее в народе название «Сайгон». О нем впоследствии много написано, даже большая книга вышла. Интересная публика тусовалась.

В углу сидел обычно пьяный переводчик Виктор Топоров и всем объяснял, что революцию 1917 года осуществили евреи. В 80-х Топоров стал, пожалуй, самым скандально известным литературным критиком. Интересные воспоминания написал.

* * *

После постановления партии о работе с творческой молодежью ЦК комсомола стал предлагать нам творческие командировки — куда хотим. В пределах страны, конечно.

Я сколотил бригаду, было нас четверо, объездили Вологодчину, Украину, Узбекистан, Казахстан. От журнала «Дружба народов» побывал в Воркуте, Ухте, по местам прежних лагерей.

После изобильного Самарканда видеть ужасающую нищету городка Кириллова на Вологодчине было нетерпимо. В магазине только рыбные консервы «Завтрак туриста» с перловой крупой и томатной пастой и молдавский портвейн. В столовой при гостинице суп из того же «Завтрака», на второе тот же «Завтрак» с картофельным пюре. В старинном Кирилло-Белозерском монастыре интернат для глухонемых детей. Не знаю, чем их кормили. Нас туда не пустили.

* * *

Позже, когда приняли в Союз писателей, начались поездки за рубеж. Первая — в Болгарию, на фестиваль молодых поэтов социалистических стран. Поехали Таня Реброва, Олег Хлебников и я. Таня пережила всех мужей, сидит одна с увядающей своей красотой; иногда встречаю ее стихи. Олег стал заместителем главного редактора либеральной «Новой газеты», ее недавно закрыли как вражескую.

Нас в новомодном комфортабельном автобусе везли по всей Болгарии, с речами, стихами, банкетами. Поэты в основном люди пьющие, но тут умудрился отличиться представитель румынской литературы. Нарезался жутко, до невменяемости, пытался изнасиловать переводчицу. Резьбу сорвало. Ну, на родине при Чаушеску в те поры особо не погуляешь.

Вторая забугорная поездка — в Польшу с Егором Исаевым. Егор Александрович — поэт, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии. Посему и принимали нас на высоком уровне. Когда уже нужно было уезжать, Исаев предложил мне пойти в бар при отеле. Поднялись на верхний этаж. Полумрак, такая же музыка.

Сидим, помаленьку выпиваем. Егор Александрович говорит о чем-то. В разговоре он обычно увлекался, одно у него цеплялось за другое, и так могло длиться бесконечно. Я вдруг увидел девушку у нашего столика, расстегивавшую платье. Потом она его сняла. Потом вообще осталась в одних трусиках.

— Егор Александрович, глядите!

— А! — махнул он рукой. — Стриптиз. — И продолжил свою речь.

Так я в первый