Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

их в свою среду? Заранее поручив самый деятельный надзор главнокомандующему и не имея возможности приказать ему большего, мэр и муниципальные офицеры не должны считаться ответственными за вторжение во дворец. Когда же вторжение произошло, им уже невозможно было действовать силой для его отражения, ибо это значило бы подвергнуть опасности жизнь короля. Сделал ли Петион всё, что должен был сделать, чтобы положить конец беспорядку, чтобы смягчить его, раз не мог его предотвратить?» На этот вопрос Рёдерер отвечает: «...Если бы мне надлежало судить мэра Парижа как присяжному, по моему внутреннему убеждению, я ни секунды не колебался бы оправдать его с честью. Тем менее могу я сделать меньше для него, имея лишь совещательный голос по поводу его поведения»[20].

6 июля генеральный совет департамента собрался, чтобы вынести решение по противоречивым докладам своих комиссаров и генерального прокурора-синдика. Он сознавал огромную ответственность, которая должна была лечь на него. Он знал, с каким неописуемым нетерпением все партии ждали его вердикта. Он знал, что, приняв предложение своих трёх комиссаров, он навлечёт на голову каждого из своих членов весь народный гнев[21], но он знал также, что будет отвечать за своё постановление перед историей, этим высшим судом деяний и суждений людей. Лишь после долгих и добросовестных прений генеральный совет департамента решился произнести отстранение от должности Петиона и Манюэля. Заседание, начавшееся рано утром 6-го, затянулось до четырёх часов утра 7 июля[22].

XII

Несколько часов спустя генеральный совет коммуны был созван, чтобы выслушать чтение департаментского постановления и избрать временного мэра. Был избран муниципальный офицер Бори. Именно он во главе депутации, о которой мы говорили, пришёл официально объявить Собранию об отстранении мэра и прокурора-синдика.

Петион в тот же день распорядился расклеить по Парижу объявление следующего содержания:

«Граждане, я отстранён от своих обязанностей. Примите это решение, как принял его я сам, с спокойствием и хладнокровием. Вскоре высшая власть произнесёт своё слово, и я надеюсь, что невиновность будет отмщена достойным её образом — законом».

По Конституции право подтвердить или отменить департаментское постановление принадлежало королю; но, по странному смешению властей, последнее слово в такого рода делах было оставлено за законодательной властью, которая таким образом призывалась высказаться о королевском решении. О последнем Петион беспокоился мало; он рассчитывал на высшую власть и на давление, которое его друзья-якобинцы не преминут оказать в его пользу.

Людовик XVI также обратился к Собранию. За несколько мгновений до этого он приходил скрепить примирение партий; он полагал, что даст новый залог своей совершенной искренности, предоставив представителям народа заботу об охране достоинства короны. Едва вернувшись в Тюильри, он написал председателю:

«Мне только что передали постановление департамента, временно отстраняющее от должности мэра и прокурора коммуны Парижа. Поскольку это постановление касается событий, затрагивающих меня лично, первым движением моего сердца было просить Национальное собрание само вынести решение по этому делу.

ЛУИ.

Контрасигновано: ДЕЖОЛИ».

Но вечером 7 июля депутаты были уже не в том расположении духа, что утром. Недоверие, гнев, ненависть снова заняли своё привычное место в сердцах тех, кто несколькими часами ранее отрёкся от них на алтаре отечества. Вместо того чтобы последовать за Людовиком XVI по пути примирения, Собрание, приняв предложение Мерлена (из Тионвиля) и Ласурса, попросту перешло к порядку дня по королевскому письму. Оно, по их словам, не могло конституционно заниматься департаментским постановлением, пока король не воспользуется своим правом подтверждения или отмены.

Людовик XVI, таким образом, оказался вынужден выносить решение по собственному делу. Если он оправдает Петиона и Манюэля, то отдаст народному гневу генеральный совет департамента, благородно исполнивший свой долг. Если он подтвердит произнесённое отстранение, то будет выглядеть осуществляющим личную месть и рискует увидеть своё решение отменённым Законодательным собранием.

Королю давались самые противоречивые советы, усиливавшие его природную нерешительность.

Рёдерер написал ему как частное лицо письмо, которое, собственно говоря, было лишь повторением заключений, представленных им в качестве генерального прокурора. Взяв за отправную точку «поцелуй Ламуретта», которым, по его словам, революция действительно завершалась, он умолял Людовика XVI проявить снисходительность к тем, кто мог оказаться виновным в том, что он в своей наивности называл «последним уклонением нарождающейся свободы»[23].

Мольба Рёдерера не удостоилась даже ответа. Другие лица, имевшие право быть лучше выслушанными, поскольку они заседали в советах монарха, также высказывались за помилование — с двоякой целью: привлечь к трону народные симпатии и подорвать влияние мэра, покрыв его насмешкой, неизбежно постигающей политического деятеля, которому отказывают в выгоде лёгкого мученичества. Они замечали, что, поскольку, по всей вероятности, рано или поздно придётся смириться с восстановлением Петиона и Манюэля в должностях, государю гораздо лучше самому даровать прощение, чем допустить, чтобы его враги вырвали его у Национального собрания; что в предстоящем постановлении, впрочем, легко будет воздать каждому своё: похвалить поведение департамента, осудить поведение муниципалитета и предоставить судам преследование второстепенных зачинщиков, которым следовало вменить вещественное нарушение королевского жилища[24].

Быть может, это мнение и возобладало бы, если бы не новые резкие выражения и дерзкие угрозы друзей Петиона. В воскресенье 8 июля они заставили хлынуть к Собранию массу парижских просителей, всегда бывших в их распоряжении.

Законодательный корпус сначала, казалось, хотел соблюсти конституционные формы: он дважды декретировал простую отсылку всех якобинских жалоб в комиссию Двенадцати. Но дважды левые требовали пересмотра этого голосования. По своему обыкновению, Собрание не чувствовало в себе силы долее противиться настойчивости Горы. Утомившись борьбой, оно допустило просителей к решётке.

Послушаем сначала секцию Гравилье:

«Законодатели, плачущая семья требует у вас отца, которого магистраты, злоупотребив самым преступным образом своими обязанностями, только что лишили его должности. Вся столица в трауре, и этот траур скоро станет трауром всей империи. Мы просим вас вернуть нам друга, верного магистрата и принять во внимание, что обстоятельства, избранные недоброжелательством для этого акта строгости, слишком настоятельны, чтобы допускать малейшее промедление».

Не менее резким был адрес секции Королевской площади, прочитанный Тальеном, который начинал с ролей политического статиста, ожидая, когда его можно будет причислить к первым сюжетам демагогической труппы.

«Великое преступление только что совершено. Город Париж в скорби... Петион отстранён от должности контрреволюционной директорией; Петион, наш отец, наш друг, находится под ударом обвинения. Пусть и нас закуют в цепи — они покажутся нам легче, когда мы разделим их с Петионом. Мы пришли вложить в лоно Законодательного корпуса полнейшее одобрение поведению мэра и муниципального корпуса в дни, предшествовавшие 20 июня и следовавшие за ним... Мы требуем, чтобы вы рассудили, какая администрация виновна: муниципалитет ли, который пощадил кровь, или директория, которая хотела её пролить».

XIII

Каждый день просители приходили не только от имени Парижа, но, как они утверждали, и от имени различных провинциальных городов,