Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

жиром коров – и к такому желанию их подталкивают мультинациональные аграрные компании, поскольку они управляют международной цепью поставок и игнорируют местные ограничения на использование земли, благодаря чему «мясо» становится дешевле[1355].

Многим читателям «индустриальные звери» современных огромных загонов для откорма скота, фабрик по разделке мяса и глобальных цепей поставок, наверное, кажутся кардинальным отступлением от животноводческих хозяйств, описанных в этой книге. Объясняя возникновение индустриального мира животных, ученые, а вместе с ними обеспокоенные потребители и активисты склонны уделять основное внимание изменениям, произошедшим за последние пару сотен лет, каким, например, для Америки стало появление промышленных скотобоен в XIX веке. Порой этот срок и вовсе ограничивается шестью десятилетиями и охватывает только такие события, как корпоративная реорганизация птицеводства, а следом и мясоперерабатывающих предприятий в 1950–1960-е годы. Эти события привели к появлению корпоративных программ социального обеспечения, сокращению контроля за соблюдением рабочего законодательства и охраной окружающей среды и даже к многократному уменьшению численности рабочего класса в результате рецессии 2008 года[1356]. Тем не менее, когда я читала о современном промышленном животноводстве в выразительных и тревожных этнографических исследованиях Тимоти Пэчирата «Каждые двенадцать секунд» (Every twelve seconds) и Алекса Бланшетта «Свининополис» (Porkopolis), меня больше всего поразила преемственность этой индустрии. Когда я читала о «постоянном конфликте между сумбуром массовых убийств и запросе общества – нашего общества – на стабильные поставки дешевого, физически и нравственно стерильного мяса, произведенного в невидимых для общества условиях»[1357], мне слышалось, как жители кастильских городов XV века взывают к властям с просьбой отделить скотобойни от жилых районов и вынести их далеко за пределы города, поскольку они не хотят больше сносить предсмертные крики животных или пробираться по сочащейся кровью грязи. Когда я читала о «все более и более дробленом разделении труда, сопровождающего цикл жизни и смерти свиней», я думала о том, как множились в начале Нового времени связанные с забоем скота профессии[1358]. Когда я читала о «следующих за смертью манипуляциях по извлечению прибыли из биологического материала, оставшегося после разделки туши в виде костей, фекалий, жира, печени, легких», и о невозможности избежать «соприкосновения с мертвыми отпечатками промышленного свиноводства», живя в современном мире, я думала о том, как раньше части коровьих и свиных туш становились не только мясом, но и лекарством, салом для смазки колес, пищей для других животных, обувью и прочими товарами  [1359]. Стоит только взглянуть на промышленное скотоводство в долгосрочной перспективе, как овеянная романтической дымкой картина о «вскормленных травой», «пасущихся на воле» коровах и овцах, о выращенных дома поросятах и цыплятах тут же рассеивается. Такой взгляд переворачивает представление, будто в прошлом «мелкие фермеры» повсеместно «пеклись о животных в течение всей их жизни и до самой смерти»[1360]. И теперь, когда я читаю о цепях поставок, которые связывают американского потребителя с вырубкой амазонских лесов и захватом индейских земель (в 2021 году жители США купили 150 миллионов килограммов говядины, и чтобы произвести такое количество мяса, потребовалось вырубить территорию, равную по площади штату Коннектикут[1361]), или об условиях труда на мясоперерабатывающих заводах, я думаю о том, как в раннее Новое время конкистадоры торговали шкурами и брали в рабство туземцев и афроамериканцев, чтобы те растили и резали для них коров и свиней.

Современное промышленное животное – это логическое следствие не только капиталистической экспансии последних двух столетий, но и тех процессов, которые уходят корнями в прошлые периоды истории Европы и Атлантики. Условием для того, чтобы люди могли систематически выкармливать животных, а затем питаться ими и шить из них одежду, в том числе послужило отрицание субъектности большинства из тех существ, которые живут среди нас и называются ganado, cattle или скот. Несоответствующее действительности представление об уникальности и исключительности человека, которое мы находим в Книге Бытия и других древних текстах, является одновременно причиной возникновения животноводства и его следствием. История распространения животноводства в Америке, помимо прочего, неразрывно связана с крайними формами лишения прав: рабством, экспроприацией земель, экологическими разрушениями и кровавой резней – со всем тем, что предвосхитило и породило поныне существующие формы отчуждения. История экстрактивизма – главной причины климатических изменений – неотделима от животноводства в том виде, в каком оно было переосмыслено в колониальной Америке.

* * *

Эта история вызывает не только скорбь, но и надежду.

Эта история находит отражение в борьбе представителей коренных народов, экологических активистов и их сторонников с агрокорпорациями и другими экстрактивистскими начинаниями. Я наслышана о Лиз Чикахе Чурай, главе перуанской общины бора в Лорето, которая с 16 лет защищает территории предков от незаконной вырубки лесов и добычи ископаемых, о «хранителях леса», бразильских гуажажара, которые намертво стоят в борьбе с черными лесорубами и браконьерами за сохранение своей резервации, и об Анабелае Карлон Флорес, юристе из народа яки, которая борется с попытками одной транснациональной компании провести газовый трубопровод по территории ее общины в мексиканском штате Сонора без согласия жителей[1362]. Подобные примеры наводят меня на мысль о туземцах, которые в раннее Новое время стремились защитить свои растения и животных, а также традиции и общины от скотоводческого экстрактивизма. Это напоминает мне о тех, кто жег ранчо, охотился на скот, выступал в суде против конкистадоров, уводил свою общину в горы или леса, неприступные для конных захватчиков, или интегрировал европейских домашних животных в традиционный образ жизни. Как и участники сопротивления из прошлого, современные активисты тоже часто расплачиваются за борьбу жизнью: так произошло с Бертой Касерес, представительницей народа ленка из Гондураса, и с 42  гуажажара, которых убили в период с 2000 по 2008 год, – микрокосм жестокости настиг местных экоактивистов по всей Латинской Америке, а их убийцы нередко напрямую связаны с сельскохозяйственными компаниями из США[1363]. Сохранение и возвращение земель коренным народам Америки принесет пользу не только тем, кто на них живет: в Амазонии эти территории служат «эффективным буфером против уничтожения тропических лесов», а «коренные народы преграждают путь к вырубке деревьев и связанному с ней выбросу парниковых газов»[1364]. По словам Ким Толбер, исследовательницы из Дакоты, когда коренные жители пытаются спасти свои леса и реки от добывающих компаний, они «призывают колонистов признать свои промахи в налаживании отношений и с местными жителями, и с животными»[1365]. Точно так же глава бразильской коренной общины и защитник окружающей среды Эйлтон Кренак указывает на связь между признанием субъектности бесчисленных элементов мироздания – птиц, рек, гор, деревьев, земли – и борьбой с теми, кто разрушает планету[1366]. Для того чтобы выжить, человеку необходимо признать свое родство с остальным миром.

Эта история находит отражение в постоянно растущем корпусе научных