Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

никогда «не поступали так, как, бывало, иные делали прежде, всего лишь переписывая чужие сообщения, а вместо этого сами тщательным образом описывали каждую из птиц, положив ее перед собой и внимательно осматривая». Он утверждал, что получать сведения нужно не от авторов книг (по его словам, они с Уиллоуби исправили немало ошибок в трудах Геснера и Альдрованди), а от людей, чьи профессии дают им непосредственный опыт работы с животными – то есть от сокольничих, «птицеловов» и «рыбаков Страсбурга». Рей считал, что текстовое описание необходимо, но недостаточно, а также что рисунки, исполненные искусными художниками с натуры, просто необходимы: «изящные и точные изображения иллюстрируют рассказ и способствуют его пониманию», если только они «сделаны в цвете с натуры» и «созданы хорошим художником». Рей полагал, что натуралисту следует отвергнуть сказочные «басни, суеверия и все то, что связано с верой, этикой, наукой и любым человеческим знанием». Вместо этого ему надлежит «познакомить читателя» с тем, что действительно имеет отношение к естественной истории». Хотя Рей считал себя и своих соавторов изобретателями нового подхода, основу для этого заложила «Естественная история»[1326].

На самом деле «Естественная история» первой стала продвигать «эпистемологические добродетели», упомянутые Реем. Появившись намного раньше, этот труд, созданный Эрнандесом в соавторстве с туземными экспертами и часто служивший образцом для подражания, заложил основы таких добродетелей, как наблюдательность, умение слушать и рисовать с натуры, свобода от иллюзий и обезличивание. Некоторые из этих добродетелей неотделимы от истории развития туземной науки: Эрнандес полагался на помощь ученых-науа, которые могли перевести для него «Блага земные», опросить atlaca («людей воды») и много других никак не обозначенных охотников, рыболовов и укротителей, чтобы выяснить, как животное выглядит, как оно ведет себя и какие звуки издает. Эрнандес полагался на мастерство художников-науа, Васкеса, Антона и Элиаса, которые описывали и зарисовывали животных с натуры. Но Эрнандес не просто зависел от многочисленных туземных экспертов – он учился у них новым способам наблюдения и описания, основанным на присущих науа идеалах teixiptla и других элементах хищничества и приручения.

Другие эпистемические добродетели появились в «Естественной истории» благодаря желанию Эрнандеса поддерживать колониальную иерархию и противостоять языческим «загрязнениям». Отказ Эрнандеса верить в «басни» и «суеверия», которые он считал «детскими сказками и выдумками», объясняя их «легковерностью и ограниченностью этих людей», тесно связан с общими опасениями колонистов по поводу культурного загрязнения. Иными словами, «освобождение от иллюзий», которое считается характерной чертой науки Нового времени, объясняется прежде всего желанием европейцев присвоить себе туземное знание, сохранив при этом ощущение собственного культурного превосходства. Эта эпистемическая добродетель, в свою очередь, имеет прямое отношение к обезличиванию – попыткам преподнести туземное знание как европейское. В случае с Уиллоуби и Реем это выразилось в попытке выдать испано-американские нововведения за английские. Подобно тому как Эрнандеса приводили в замешательство еретические верования туземных собеседников, у протестантов Уиллоуби и Рея вызывал беспокойство католицизм, «плохая религия» испанских осведомителей[1327].

Пожалуй, наиболее значительным наследием «Естественной истории» стал ее вклад в формирование представления о натуралисте и образце. Этот труд по естественной истории был предшественником появившейся позднее современной научной конепции, которая настаивала на принципиальном сходстве человека с животными и в то же время на его превосходстве над ними. Иными словами, этот труд заложил основы эпистемологии, которая подчеркивала общее происхождение людей и животных, но вместе с тем ставила превыше всего человека, отделяя знающего субъекта (европейца) от пассивного объекта (животного).

* * *

Последующие поколения европейских и колониальных натуралистов стали не единственными, на кого оказало влияние знакомство с «Естественной историей». Его испытали на себе и ученые из Тлателолько, которые, завершив свое сотрудничество с Эрнандесом, продолжили работать над созданием «Всеобщей истории» под руководством Саагуна. Возобновление работы над рукописью, которая позже получит название Флорентийского кодекса, стало возможно благодаря смене руководства францисканского ордена в Новой Испании. Саагун вернул себе рукописи, и осенью 1575 года ученые-науа вновь приступили к работе, которая велась в Королевском колледже Санта-Крус де Тлателолько до конца 1577 года[1328]. К команде из «грамматиков» и писцов теперь присоединились несколько иллюстраторов[1329]. Они также столкнулись с целым рядом новых трудностей. В конце лета 1576 года произошла крупная эпидемическая вспышка, которая пронеслась по всей Новой Испании и охватила Мехико. В ноябре 1576 года Саагун писал, что «много людей уже умерло, и каждый день умирают все новые и новые… смертность постоянно растет: от 10 к 20, от 30 к 40, от 50 к 60 и до 80 смертей в день»[1330]. Среди жертв эпидемии были и члены команды из Тлателолько.

Вторая книга Флорентийского кодекса в некотором отношении отличалась от черновика, составленного учеными из Тлателолько за десять с лишним лет до этого. Как уже говорилось, в тексте было представлено 43 главы, посвященных животным. Теперь разделы расположили в другом порядке, и, как во всех остальных книгах «Всеобщей истории», правая колонка содержала текст на науатле, а в левой – испанский перевод чередовался с красочными иллюстрациями. В своей работе художники опирались как на местную, так и на европейскую художественную традицию[1331]. Одних животных они рисовали в стиле научной иллюстрации, других делали героями серии изображений, выстроенных в вертикальном порядке. По утверждению Кевина Террачано, испанский «перевод» следует рассматривать как независимый текст, поскольку он часто сильно расходится с тем, что написано на науатле[1332]. Раньше считалось, что переводом занимался сам Саагун, но Виктория Риос Кастаньо доказала, что часть, а возможно, и все тексты были работой ученых-науа[1333].

Вторая книга в некотором отношении имеет больше сходств со своими европейскими предшественниками, чем с ранним наброском. Это становится очевидным, если присмотреться к новой структуре книги. Главы переставлены в таком порядке, что теперь она скорее похожа на труд Плиния, чем на энциклопедии, поскольку сначала в ней идет раздел о животных, а затем о растениях[1334]. Структура части о животных больше не следует логике космограммы, где первенство доставалось обитателям крон деревьев. Теперь сухопутных млекопитающих поместили в книге перед птицами, что соответствовало европейской традиции, заложенной трудами Плиния и подобными им энциклопедиями, и в этом, вероятно, отразилось влияние Эрнандеса. Испанский заголовок – «Книга вторая, где говорится о лесах, садах и огородах в мексиканском языке» – вторил названию Hortus sanitatis («Сад здравия») и подчеркивал лингвистическую направленность текста, чтобы предупредить возникновение любых обвинений в ереси[1335].

Хотя вторая книга получилась в какой-то мере «более европейской», чем предшествующая ей рукопись «Благ земных», голоса и мнения ученых из Тлателолько зазвучали в ней отчетливей. По словам Айрис Монтеро Собревильи, науаские соавторы придали труду по естественной истории «внушительную» форму «хранилища накопленных коренными жителями знаний»[1336]. Это произошло, несмотря на то или, возможно, потому, что