Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

расхождения в текстах двух сохранившихся версий «Естественной истории», черновой рукописи и книги, изданной в XVII веке на основе манускрипта, который Эрнандес переслал королю и который с тех пор хранился в Эскориале. В черновике глава о квезале открывает раздел, посвященный птицам, точно так же, как и в черновом варианте «Благ земных» 1565 года[1290]. Однако в манускрипте, отправленном Эрнандесом в Испанию, эта глава стоит уже на втором месте, следом за рассказом о «hoacton foemina» (самке цапли)[1291]. В обеих версиях исключительная, первостепенная важность квезаля в священной географии науа подчеркивается расположением главы о нем в тексте, при этом различия весьма показательны. Отводя цапле первое место, ученые-науа отсылают читателей к легенде о происхождении мешика, согласно которой эта птица была символом Ацтлана, прекрасных краев, страны западных пределов, где они впервые попытались обосноваться. Помещая следом за цаплей квезаля, авторы «Естественной истории» демонстрируют особое, свойственное мешика восприятие истории, и этим воздают должное переселившимся на озеро предкам. Девятая книга «Всеобщей истории» содержит рассказы перьевых дел мастеров о том, что когда-то давно, во времена чичимеков, перья цапли считались «драгоценными» и «ценились не меньше, чем квезалевы», поскольку из них делали особое приспособление, с которым исполнялся [ритуальный] танец[1292]. Сопоставление квезаля и цапли сигнализирует: мешика жили в самом центре, на пересечении различных мезоамериканских биомов, поскольку эти перья принадлежат птицам Востока и Запада. Эрнандес, в отличие от авторов из Тлателолько, не имел привычки выстраивать главы о животных в соответствии с приоритетами мешика, поэтому такой след подтверждает, что безымянные и почти непризнанные авторы-науа действовали по собственному почину, а не следовали указаниям протомедика.

Стоит отметить, что нежелание Эрнандеса признать, а вернее, его стремление опровергнуть сотрудничество с науа было устойчивой особенностью, а не случайным следствием его подхода[1293]. Признание Эрнандесом собственной зависимости от знаний и опыта коренных жителей часто принимало форму жалоб: он сокрушался о нежелании туземцев подчиняться требованию предоставить ему сведения или поделиться тайным знанием. «Не стану рассказывать ни про вероломную ложь индейцев, ни про их извращенное вранье, посредством которых они глумятся надо мной… ни про то, сколько раз я доверялся лжепереводчикам… а посему следует признать дикий нрав индейцев, их неискренность и нежелание раскрыть свои секреты»[1294]. Вместе с тем Эрнандес отрицал их вклад отчасти из-за опасений увековечить и, возможно, даже усилить «суеверия» и «идолопоклонство», от которых он стремился дистанцироваться. В главе, посвященной водоплавающей птице acitli (вероятно, под этим названием скрывается западноамериканская поганка), Эрнандес передает поверье, о котором ему «рассказали индейцы»[1295]. «Они говорят, – пишет Эрнандес, – [будто утка] может вызвать ветер, когда ее преследуют охотники, или пустить по воде волны, которые перевернут каноэ и утопят преследователей». Именно так она поступает, если охотникам не удается убить ее, сделав пять выстрелов из лука. Это и другие подобные охотничьи поверья осуждали слишком яростное преследование дичи, которую не получилось сразу поймать или убить. Испанский исследователь презирал эти «детские сказки и выдумки», объясняя их «легковерностью и ограниченностью этих людей». Так, в главе о cocotzin, которого Эрнандес описывает как некую разновидность голубя размером чуть больше воробья, он высмеивает местное поверье, будто избавить женщину от ревности можно, если приготовить и накормить ее этой птицей, не сообщив ей, что именно она ест. И, что примечательно, добавляет: «Богословы могут проверить, так ли это»[1296]. Кроме того, Эрнандес сообщает, что «индейцы» полагают, будто птица hoactzin предвещает несчастье тому, кто ее увидит, а песня cuapochtototl (похожая на смех) служит плохим предзнаменованием. Он отмечает, что эти приметы были «у индейцев до того, как их озарил лучезарный свет Евангелия»[1297]. Попытка Эрнандеса вычеркнуть сведения, которые он считал «детскими выдумками» и «сказками», свидетельствует о его опасениях «засорить» свой труд суевериями и идолопоклонством. В результате этого большинство глав описывают только внешний вид и повадки животных, оставляя в стороне все, что связано с мировосприятием коренных жителей. В этом отношении «Естественной истории» Эрнандеса недостает отсылок к магии и мифологии, в отличие от «Естественной истории» Плиния, редактированием которой испанский исследователь занимался параллельно со своим проектом[1298]. Феномен, названный впоследствии «освобождением от иллюзий» (disenchantment), отчасти стал результатом попыток европейцев присвоить себе знания коренных жителей, исключив из них при этом мнимые суеверия.

* * *

В 1671 году рисунки и картины с изображением животных и растений, которые Филипп II выставил напоказ для своих титулованных посетителей, а вместе с ними все 16 томов текста погибли в охватившем Эскориал пожаре. Три туземца: Педро Васкес, Антон (?) и Бальтазар Элиас – создали те потрясающие изображения по поручению Эрнандеса. Протомедик проявлял гораздо больше признательности к художникам, которых сам научил рисовать растения и животных, чем ко всем остальным туземным экспертам, с которыми сотрудничал. Вопреки обыкновению, врач выражал свое глубокое уважение к ним[1299], дойдя до того, что даже попросил короля отправить некоторых из этих «индейских художников» сопровождать его во время исследовательской экспедиции в Перу, которая, впрочем, так и не состоялась[1300]. И хотя в его письмах сквозит нежелание достойно оплачивать труд местных работников, он предусмотрительно внес имена трех художников в свое завещание, распорядившись выплатить им заслуженную, на его взгляд, компенсацию: «В том случае, если его величество не сочтет нужным вознаградить мексиканских художников в указанном мной размере, повелеваю выплатить каждому из троих, а именно Педро Васкесу, Антону и Бальтазару Элиасу, либо же их наследникам по 30 дукатов из моего состояния»[1301]. Несмотря на это, Эрнандес, по обыкновению, жаловался на трех иллюстраторов, показывая этим, насколько высоко оценивал их вклад. Он писал: «Невозможно перечислить всех ошибок художников, которым предстояло проиллюстрировать мой труд и которым я посвятил столько забот, дабы в их работе не было неуклюжести, а все, с чего они рисуют, выглядело бы в точности как есть на самом деле»[1302]. В тексте «Естественной истории» Эрнандес тоже делает намеки на участие этих художников. Так, в главе о гоацинах сообщается: «[Она] живет в теплых краях, таких как Yauhtépec (Оахака), и чаще всего сидит на деревьях близ реки, где мы ее видели и постарались поймать и зарисовать»[1303]. И здесь, и в других случаях местоимение «мы» одновременно выявляет и скрывает заслуги соавторов.

Несмотря на огромный ущерб, причиненный пожаром в Эскориале, мы все же имеем некоторое представление о рисунках, созданных Васкесом, Антоном и Элиасом. В XVII веке на основе трудов Эрнандеса было издано несколько книг, и две из них – Historia naturae, maxime peregrinae (1635) Ниремберга и Rerum medicarum Novae Hispaniae thesaurus, опубликованная в 1648–1651 годах Академией дие Линчеи, – содержат ксилографии, выполненные по оригинальным рисункам