Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

в воду глядел, ибо после повторной госпитализации опять включился пятилетний счетчик, но на четыре года, полная неразбериха с параноидальным оттенком.

Ладно, стоит ли горевать. Если что стрясется, мне будет стыдно сидеть в тылу с медицинской справкой из архива. Сборы штука нудная и, в советском варианте, никчемная, зато на фронте взводному веселее, чем нестроевику поодаль. К тому же я офицер в третьем поколении, воспринимаю сей факт без иронии, в надежде, что если попрошусь добровольцем, авось не примут за сумасшедшего.

Как я был психиатром

Им я стал по своему природному занудству. На протяжении пятнадцати лет, с тех пор, как мне довелось побывать в первом отделении республиканской психоневрологической больницы, я нередко размышлял над глубоко личной проблемой. А именно, что есть психическое заболевание и насколько сам я ненормален. Легко понять, что пищи для раздумий хватало, материал для наблюдения собственный и неотъемлемый, ситуация пикантная. Редкие минуты досуга неукоснительно посвящались теоретическим и практическим изысканиям на медицинской ниве.

Литература попадалась всякая, от фармакологического двухтомника Мошковского до поразительной книги С. Грофа «За пределами мозга», где фактический материал изложен столь скрупулезно, что методологические ошибки вполне извинительны. Меня приободрил хороший пример Михаила Зощенко, излечившегося собственными силами от свирепого невроза. Я тяжело переживал утрату, когда давняя знакомая не вернула мне любимую книжку, «Справочник по психиатрии». Причину я счел уважительной, та дама поссорилась с какой-то фирмой, и в окно ее квартиры бросили зажигательную бомбу, а в нынешней Риге такую заурядную мелочь всерьез воспринимает лишь пострадавшая особа. Соавтором сгоревшего справочника был московский профессор, он же куратор клиники в Риге, меня ему предъявили, когда я на второй день принудительной лежки попытался пройти с жалобой в кабинет главврача. Бить не стали, элементарно отвели умственно неполноценного назад в отделение, а спустя некоторое время пригласили на беседу. Еще и от дела оторвали, я как раз дописывал второе стихотворение из лирического больничного цикла. При попытке завязать дискуссию столичное светило поморщилось и отмахнулось от меня, самонадеянного докучливого психа. Впрочем, спасибо ему за то, что внял моей просьбе о переводе в палату, ведь меня поместили на койку в коридоре, и всю первую ночь я не мог сомкнуть глаза от обиды на судьбу, причем снотворное осталось дома, больничных же лекарств еще не назначили.

Продолжая речь о трудах корифеев, вынужден сознаться, что Юнг мне гораздо интереснее, чем Фрейд, чьи ошибки ныне очевидны, однако заслуги трудно переоценить. Очень много ценного я извлек из машинописных работ: незаурядной ученой А. Аугустинавичуте. Ее учение о соционике можно существенно уточнить и расширить. При взгляде через призму адлеровского учения сразу обнаруживается много захватывающих гипотез. А если подключить на серьезном уровне метафизические концепции в сочетании с данными теоретической физики, вырисовывается достаточно стройная теория, только успевай записывать. Мне довелось даже найти для нее некоторые практические применения и добиться зримых результатов.

В общем, я долгое время сам себе был психиатром, потом психоаналитиком, что порой напоминало аппендектомию без наркоза, которую человек производит над собственным телом. Итогом служат автор этих строк собственной персоной и книга, которая перед вами.

Согласно истории болезни, мой диагноз — атипическая циклотимия, что означает легкую степень слабой формы маниакально-депрессивного психоза. Страдающий циклотимией человек сохраняет свой интеллект пожизненно, и тут психиатрия бессильна. Тем более при атипической манифестации заболевания. Сам я долгое время полагал, что у меня аффективно-лабильная акцентуация личности по Леонгарду. Дважды дипломированные медики говорили мне, что я эпилептоид, но я иронически отмахивался, зная цену своим ананкастическим проявлениям.

Можно выразиться проще. Псих он и есть псих. Для большинства людей вокруг меня этого достаточно.

А у советских психиатров вообще не принято даже сообщать больному, каков его диагноз. То есть, дефектное сознание не вправе и не в силах осознать свой дефект, а случись иначе, сей дефект якобы лишь углубится. Такой подход антигуманен, поскольку психически больной априорно рассматривается как трусливый тупица. Держать человека в невежестве и страхе относительно его заболевания означает калечить психику. Самое горькое содержится в наивной уверенности врачей, что тем самым они соблюдают первую заповедь Гиппократа. «Не повреди».

В 1984 году я познакомился в больничной палате с юношей по имени Саша. Он понятия не имел, чем болен, почему его держат в клинике, зачем и как лечат, каковы проявления его болезни. Его интеллект, хотя и невысокий, не обнаруживал глубоких повреждений, и я взял на себя смелость, после долгих расспросов, поставить Саше диагноз — гебефренная шизофрения. Довольно жестко объяснил ему, что это такое. Сказал и о дефектных чертах его психики, которые нужно стараться контролировать, если он не хочет превратиться в полоумное животное спустя несколько лет. Не знаю, насколько страшный вред я ему причинил, ибо психиатры рассматривают юношеские манифестации шизофрении как весьма прискорбный случай с наихудшим прогнозом.

Человека нельзя лишать надежды и воли к жизни. Но знать, каковы проявления собственного душевного расстройства, вправе любой больной. Иначе он чувствует себя неизвестно кем, неизвестно за что запихнутым в палату, неизвестно какими таблетками напичканным. И одно это может необратимо разрушить психику, довести до полного отчаяния, ибо такой человек барахтается в черной пропасти страха перед самим собой, страха перед собственной личностью, а заодно боится всеведущих психиатров и их таинственных таблеток.

Я сам был таким человеком. С раннего детства страдал тяжелыми депрессиями, меня часто, подолгу и сильно влекло к самоубийству. Поэтому начал изучать классическую психиатрию задолго до того, как мне довелось просимулировать острый приступ реактивной депрессии с плавной, но быстрой и стойкой ремиссией. К тому же я дошел той осенью до нервного истощения, отнюдь не самого тяжелого в моей жизни, однако оно помогло сыграть роль вполне убедительно.

А потом на протяжении нескольких лет время от времени панически размышлял, правильно ли оцениваю себя, быть может, сам угодил в дьявольскую ловушку, диссимулировал и ввел в заблуждение врачей. То есть, не притворился ли чересчур здоровым, а на самом деле моя психика с годами будет разрушаться под маской сдержанности, и когда наступит окончательное безумие, обманутые врачи уже ничем не смогут помочь.

Это один из аспектов ятрогенного синдрома, хорошо известного психиатрам. Сущность его состоит в том, что мысли о больнице и о собственном заболевании сводят человека с ума. При соматических болезнях это побочный эффект, а при отклонении от так называемой психической нормы нередко возникает острый резонанс между исходным состоянием и навязанной страждущему психопатологией. Не просто замкнутый круг, а воронка со спиральным спуском в дикую бездну. Мозгорубка.

Породить ятрогению с