Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

class="p1">Как-то поздним вечером я взял такси. Ехали через весь город, из Иманты в Пурвциемс, сначала молча, потом шофер вдруг сказал, что помнит меня по вечерней школе. Добавил простодушно, что всем очень нравились мои уроки, другого такого учителя им не встречалось, и все очень жалели, когда узнали, что я угодил в психбольницу. Я растрогался и поблагодарил. Мой личный опыт свидетельствует, что ярлык психически больного лишь в редчайших случаях пробуждает сострадание, зато служит великолепным законным поводом для презрения либо злобы.

А Рига, по сути, тесный провинциальный город, где все знают подноготную каждого. Правда, абсолютно никто почему-то не знал, что меня в 1988 году официально сняли с учета в диспансере, за год до истечения положенного пятилетнего срока, притом безо всяких моих просьб или освидетельствований, по инициативе участкового психиатра Ф., к которой я раз в полгода обязан был наведываться.

Даже по документам я психически здоров, адекватен, вменяем, дееспособен и полноправен. Увы, как раз это составило предмет строжайшей врачебной тайны. Негласная репутация сумасшедшее намного сильнее, она является пожизненной каиновой печатью. Не извольте сомневаться.

Однако в отношениях со внешним миром иногда бывает полезной даже дурная слава. В иных ситуациях меня вдруг начинали побаиваться, а это давало преимущество. Лучше не дразнить психа, он ведь может наброситься и убить.

Много лет тому назад один мой знакомый стал на вечеринке фривольно заигрывать с моей спутницей. Я пригласил его выйти на лестничную клетку и объяснил, что либо он уймется, либо получит от меня по морде. Недавно мне рассказали об этом случае, но в иной интерпретации, дескать, я из ревности гонялся за тем субъектом с топором. Так что моя персона порой окутана романтическим флером, если угодно.

Признаться, изредка я пожинал плоды иной славы, а именно, бешеного сексуального маньяка. Даже не подозревал об этом, пока мне эту сплетню не передали открытым текстом, прямо в лицо. Вы только представьте себе степень разочарования всерьез заинтригованной женщины. Сведущие люди говорили одно, а на поверку оказалось, что вовсе не исступленный зверь — более-менее нормальная физиологически особь мужеского пола. Любопытство и доверие к слухам способны завести далеко.

А еще я был, как явствует из названия главы, закоренелым дезертиром.

Заодно с высшим образованием окончил военную кафедру, побывал на двухмесячных сборах и получил звание лейтенанта мотопехоты. Очередное воинское звание мне было присвоено приказом ПрибВО № 10, а пышной церемонии не последовало, ведь в тот день я ровно неделю как отлежал в сумасшедшем доме. И медсестра отнюдь не подозревала, что всаживает шприц с карательным галоперидолом в ягодицу свежеиспеченного поручика от инфантерии в отставке.

С честью могу отрекомендоваться, что понюхал таки пороху, впрочем, приключилось это отнюдь не на поле брани, а в Октябрьском райвоенкомате г. Риги.

Однажды меня вызвали в райвоенкомат повесткой, и капитан по фамилии К. вручил мне предписание на одномесячные сборы по месту жительства. Я объяснил, что третий год стою на учете в психдиспансере, подпадаю под категорию З-б, годен к нестроевой в военное время. Поэтому на сборы лейтенантов мотопехоты меня запихивать нет смысла. А капитан К. начал меня уламывать, ну почему бы не пойти на сборы, разве там так плохо… Видимо, с него строго спрашивали за недоукомплектовку учебных групп. Из чистого сострадания к капитану я согласился.

По сравнению с обороноспособностью родины мои проблемы оказались легко разрешимыми пустяками. Я тогда запоем писал роман «По дороге в Осень» и брал черновик с собой на военную кафедру, до которой было рукой подать от дома. Садился по университетской привычке на «Камчатку» и преспокойно писал. Оказалось даже легче работать, чем в редакции, где меня то подзывали к телефону, то начальник Михрютка врывался в комнату со срочным заказом. Нам, лейтенантам запаса, раздавали прошитые «секретные тетради» и читали лекции о ходовой части БМП-1, которую я до сих пор наизусть помню. Вообще я люблю боевую машину пехоты, когда водил ее на сборах в Гусеве, от удовольствия прыгнул на полном газу через ухаб. Как и было задумано, машина полетела птичкой и плавно приземлилась, но инструктор-узбек не оценил моего расчета и стал орать матом, что мог поломаться торсион. Вообще в армии служат хорошие люди, только нервные какие-то.

Мне взбрело в голову сделать хотя бы символический автограф в секретной тетради. Крупно вывел фразу насчет того, какая же все эти сборы дикая бодяга и чушь, пририсовал длинноносого человечка в погонах, похожего на капитана К., и углубился в рукопись. А тетрадь сдал потом в секретный отдел. Думал, на то он и секретный, чтоб никто не заглядывал в мой конспект по дизелю родной бээмпэшки.

Дополнительная к литературной проблема заключалась в том, что, работая редактором, я заодно топил котел в подвале редакции, причем пришлось оформить истопником жену по ее второй трудовой книжке. Ради того, чтобы коллективу не мерзнуть, пришлось мне вспомнить навыки, приобретенные некогда в бане. Не то, чтобы я придавал значение знаку огня в своем гороскопе, просто люблю смотреть на пламя, оно напоминает мне детские годы, окраину Смоленска, дом на улице Кутузова и жаркую топку дровяной колонки в ванной.

А осиновые мокрые бревна мне помогал пилить в подвале второй русский редактор, Вадик Руднев, питомец Лотмана. Той зимой он изучал «Бхагавадгиту», писал великолепную прозу, похлеще, чем у Роб-Грийе, и создал собственную теорию стихосложения, из которой я почерпнул много интересного. Вадик согласился кочегарить вместо меня на время сборов, что не помешало ему закончить крупную поэму «Опус децимум», ее я до сих пор иногда с наслаждением перечитываю, даже присовокупил к своему экземпляру самодельную пародию в трех частях. Ныне В. Руднев известен как крупный специалист по Д. Витгенштейну, однако его дарования, смею заверить, этим не исчерпаны.

Ну, а на сборах отцы-командиры умудрились провести полевые учения в Адажи, то был конец февраля, и я заболел воспалением легких. Что-то есть захватывающее в атаке по мокрому снегу, пускай даже понарошку, зато потеешь на совесть. Спустя месяц, когда выздоровел и, кстати, дописал роман, меня опять вызвали в военкомат.

На столе перед капитаном К. лежала моя рассекреченная секретная тетрадь, и он, тыча пальцем в страницу с шаржем, ядовито осведомился, чей это портрет. Между тем я старательно изобразил капитанские звездочки на погонах и унылый нос, так что мой натурщик мог бы сам легко догадаться.

Превозмогая известную неловкость, я пожал плечами и напомнил о своем честном первоначальном предупреждении, ведь я лежал в сумасшедшем доме, и это кроме шуток.

Никакого взаимопонимания у нас с капитаном К. не вышло.