Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

порога или у двери и завладеет моим вниманием, прежде чем я успею войти <…> кто будет развлекать меня своей игрой?»[1224]. Несмотря на то что в наши дни такие проявления любви и горя для хозяев питомцев вполне естественны, некоторые из современников Липсия сочли его эмоциональные вложения в Сапфира избыточными и даже святотатственными, особенно после того, как он украсил могилу собаки надгробием. Другой ученый, Жан-Франсуа Ожье, встал на защиту Липсия, утверждая, что нет ничего противоестественного в том, что кто-то «закажет портрет своего попугая» или увековечит «свою собаку, кошку, жену», посвятив им «памятную надпись или стихотворную строфу»[1225]. Решение Липсия придать широкой огласке исключительную привязанность к собакам и вызванная этим полемика указывают на то, что в XVII веке представления о питомцах в их современном виде еще только начали зарождаться и до конца не сформировались. Примечательно, что защитники Липсия назвали попугаев первыми среди тех животных, о ком уместно было скорбеть и кого допустимо было увековечивать в стихах. Это подтверждает, насколько неполной останется история появления питомцев, если мы будем рассматривать исключительно «внутренние», европейские преобразования, оставив без внимания последствия коллизии европейцев с коренными американцами.

Появление в Европе американского iegue и его интеграция в жизнь местного населения способствовали возникновению современного питомца. Распространение iegue в некоторой мере изменило отношения между человеком и животными путем увеличения количества тех, кто владел представителями экзотической фауны. Покои знати перестали быть единственно возможным пунктом назначения для привезенных из Америки животных. Попугаи и обезьянки, редкие по меркам Средних веков придворные животные, с началом Нового времени стали все чаще и чаще встречаться в домах горожан[1226]. Теперь попугаев держали моряки, зажиточные купцы, дворяне, а к XVIII веку еще и ремесленники. Добрицхоффер невзначай упоминал о «множестве видов попугаев… выставленных на продажу в лавках Лиссабона», и о тех, что «водятся в садах главных людей» города[1227]. Луиза Роббинс выяснила, что «в Париже XVIII века ощущалось большое присутствие экзотических животных». Особенно много было попугаев и обезьян из Америки[1228].

Количество тех, кто владел экзотическими животными, увеличилось прежде всего благодаря качественным переменам: чудо и овеществленное волшебство придворного зверинца уступили дорогу близкому общению с домашним питомцем. Жорж-Луи Леклерк, граф де Буффон, натуралист эпохи Просвещения и автор Histoire naturalle des oiseaux («Естественной истории птиц») 1778 года, в главе, посвященной попугаям, дает определение питомца посредством примера. Попугай «забавляет, отвлекает, веселит; в одиночестве он компания, в разговоре – собеседник; он отвечает, зовет, приглашает; он заливается смехом, он выражает голосом привязанность… [его], похоже, волнует и трогает ласка, он одаривает нежными поцелуями; по утрам дома он учится стонать, а привычкой повторять дорогое ему имя почившего напоминает обладателя отзывчивой души в его радостях и горестях»[1229]. Буффон запечатлел питомца как идеального члена семьи, готового принимать и дарить любовь, веселье и утешение, чувствительного к энергии домочадцев и постигшим их превратностям судьбы. И то, что в качестве примера домашнего животного служит попугай – хрестоматийный образец iegue, – указывает на вклад коренных американцев в формирование образа современного питомца.

11. Преображение науки

Весной 1576 года король Филипп II получил долгожданную посылку. Ее отправителем был Франсиско Эрнандес, врач, который более пяти лет посвятил изучению и описанию флоры и фауны Новой Испании. Груз содержал 16 объемных томов с описаниями и рисунками более 3000 растений, а также их живые и засушенные образцы[1230]. Помимо этого, он включал написанную на латыни Historiae animalium et mineralium novae hispaniae («История животных и минералов Новой Испании» или «Естественная история Новой Испании»), обильно проиллюстрированный труд о млекопитающих, птицах, рептилиях, насекомых и обитателях вод, а вместе с ним шкуры, перья и препарированных животных[1231]. Рисунки так понравились королю, что он украсил некоторыми из них свои покои в Эскориале, где они поражали посетителей своим великолепием[1232]. Волнение, которое в конце XVI–XVII веке вызывала «Естественная история», нашло отражение в словах одного из посетителей дворца: он восхищался «всеми теми животными и растениями, которые можно видеть в Западных Индиях в их естественном цвете… каймана, паука, гадюку, змею, кролика, собаку и рыбу с жабрами, великолепнейшие перья стольких птиц, их когти и клюв». Он восклицал это с «величайшим восторгом», как и все, кто смотрел на эти изображения[1233].

Текст рукописи вызывал не меньший восторг и трепет, чем прекрасные рисунки. Несмотря на то что Эрнандесу, к большому сожалению, так и не удалось опубликовать «Естественную историю», его труд распространился в виде рукописи и в XVII веке наконец-то был издан. Рассматривая эти изображения и читая тексты, европейские ученые бурно реагировали на них из-за их эпистемологической новизны – результата столкновения исконно американского и европейского подходов. Исследователи давно уже выяснили, что в работе над текстом и иллюстрациями к Historiae animalium Эрнандес опирался на знания и труд науа. Однако опыт и старания, вложенные туземцами в создание этой книги, долгое время оставались недооцененными, чему способствовало нежелание самого Эрнандеса отдать им должное. И все же отпечаток мастеров-науа сохранился на каждой странице «Естественной истории», подобно тем следам, которыми так часто испещрены их художественные работы. Отыскав, распознав и связав между собой такие отпечатки, можно получить более полное представление о создании этих новаторских текстов по зоологии. Отводя «Естественной истории» центральное место в истории естественных наук, я вношу свою лепту в попытки современных ученых выявить ту важную роль, какую испаноязычный мир сыграл в эпистемологических преобразованиях XVI–XVII веков, которые традиционно принято называть «научной революцией»[1234]. Тем не менее реконструкция зарождения, производства и восприятия Historiae animalium выявляет еще более значительные пробелы в истории науки раннего Нового времени, связанные с полученным от туземцев знанием, а если точнее, с его присвоением и отрицанием европейскими колонизаторами[1235]. Главный парадокс заключается в том, что для таких колонистов, как Эрнандес, это знание сделалось привлекательным благодаря совершенно иному способу, которым коренные обитатели Америки взаимодействовали с животным миром и который позволял им понимать и постигать природу.

* * *

Появлению Historiae animalium в некоторой мере способствовал указ 1569 года, который назначал Эрнандеса «protomédico [протомедиком[1236] ] Индий»[1237]. Последовавший за этим указ 1570 года предписывал медику «отправляться в Индии и проконсультироваться со всеми докторами, лекарями, травниками, индейцами и прочими людьми, сведущими в таких вопросах… и посредством этого собрать общие сведения о травах, деревьях и лекарственных растениях в каждой провинции на своем пути»[1238]. Эрнандес был подходящим кандидатом на эту должность, способным справиться с поручением. Он окончил престижный Университет Алькала-де-Энарес (Испания) и взялся за амбициозную задачу перевести труды Плиния и Аристотеля. К тому же он уже участвовал