Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

сняла «Короткие встречи» с Ниной Руслановой и Высоцким. Высоцкий не был еще так знаменит. Фильму дали вторую категорию. Забавно, что в это же время положили на полку идущих много лет «Кубанских казаков» — за лакировку действительности.

С Ниной Руслановой мы спустя годы оказались соседями. Она жила в Большом Николопесковском, рядом с театром Вахтангова. Выходила в супермаркет летом с зонтиком и в перчатках, народ таращился. Увидев меня, начинала хохотать. Народная такая артистка. Детдомовка. Ее двухмесячной в Богодухове на вокзале нашли, фамилию дали по известной в ту пору певице. Нина померла в позапрошлом году.

Фильм «Разные судьбы». Глядел и думал: какой же я старый. Как этот фильм. Знал Татьяну Конюхову, прекрасная актриса. Композитора Никиту Владимировича Богословского, мы дружили с его сыном, жили одно время в соседних подъездах в высотке на Котельнической. Андрей Богословский был талантливым парнем, в двадцать лет сочинил оперу «Алые паруса» по Александру Грину. Нас впервые одновременно напечатал журнал «Юность»: меня со стихами, Андрея с повестью. Сгубили его 90-е и водка. Отец поместил сына в психушку и за все годы не навестил ни разу. В психушке Андрей и умер. Иногда по радио крутят его песню «Рисуют мальчики войну...».

С Николаем Доризо неоднократно выпивали в Переделкине, в фильме его песня «Почему ж ты мне не встретилась...».

Я вот у Василия Шукшина пару раз ночевал. А что рассказать — не знаю. Тоже выпивали. Но немного, сухое. Он тогда сценарий закончил о Степане Разине, обсуждали. Меня за сибиряка почитал, хотя я, пожив в Сибири, другим бы не советовал.

Тогда можно было запросто прийти к любому писателю, режиссеру — познакомиться. Сейчас это трудно представить. В подъезд не войдешь.

Помнится, девятнадцатилетним приперся из Сибири к Евгению Евтушенко. Зачитывался его стихами. В справочной будке (тогда такие стояли в Москве) узнал адрес и поехал. В 8 утра. Он открыл, посадил в кухне, прочитал краткую лекцию о пользе завтрака. Потом почитал мою тетрадочку, явно его не впечатлившую. Потом несколько раз я его видел, и всегда при интересных обстоятельствах. Особенно запомнилась встреча ночью в рабочей столовой на Новокузнецкой, куда он привел свою будущую жену-англичанку, с которой в тот день познакомился. Там ночью в котле бульон к завтрашнему борщу варился, мы с приятелем-сторожем кости вылавливали. Он ей читал стихи о дружбе народов, что-то «кричит народ народу...».

Не знаю, зачем он ее туда привел. Может, хотел показать московское дно? Новокузнецкая, несмотря на то что была в центре, имела славу нехорошую. Посудите сами, захожу к знакомому — за столом сидит пьяный мужик и бубнит:

— Малыш! Что ж ты? Пей, Малыш!

А Малыш на полу лежит в крови, с разбитой головой.

На Новокузнецкой в 94-м пытались взорвать Бориса Березовского.

Последняя встреча с Евгением Александровичем произошла в ресторане Дома литераторов. Мы сидели с моим давним товарищем Баиром Дугаровым. Пришел Евтушенко и сел к нам.

— А вы кто по национальности? — спросил он у Баира.

— Бурят.

— О, у меня кормилица была бурятка!

Баир злобно вылупился на него:

— Этого не может быть!

— Почему?

— Бурятка не могла вскормить такого фанфарона.

Потом я спросил у Баира:

— А почему фанфарон?

— Потому что.

* * *

В 1972 году я оказался в роли наставника Крынковской восьмилетней школы. Преподавал физику и химию.

Тихая такая белорусская вёсочка[6] Крынка в Осиповичском районе. Некогда деревенька принадлежала Стефании Радзивилл, в конце XIX века перешла во владение Осипа Дарагана — начальника Риго-Орловской железной дороги.

В 1939 году в Крынке открылся детский туберкулезный санаторий, к началу войны там находилось четыреста пятьдесят детей. Пришедшие в 1941 году немцы велели ребятам старше двенадцати лет самим идти домой, остальные остались ждать родителей, хотя как бы те приехали? Персонал санатория разошелся по домам.

Немцы санаторий оставили, но кормили детей только свеклой и картошкой, в день давали по сто грамм хлеба. Привезли еще около пятидесяти еврейских детей, создав внутри санатория детское еврейское гетто. Затем привезли еще детей-евреев из детских домов Беларуси. Весной 1942 года восемьдесят четыре еврейских ребенка расстреляли. В память о них в 2006 году у деревни установлен памятник.

* * *

В деревне было отделение совхоза «Ковгарский», в конторе на удивление большая библиотека. Снимал комнату у бабки, она же меня и кормила немудреной пищей. Иногда бабка занавешивала окна, устанавливала допотопный аппарат и варила самогон. Чем-то таинственно-первобытным веяло от этой ночной картины.

С такой теплотой вспоминаются эти два года! Понимаю Иосифа Бродского, который, говоря о жизни в архангельской деревушке, утверждал, что ссылка оказалась одним из лучших периодов его жизни. «Бывали и не хуже, но лучше — пожалуй, не было».

Занес стихи в местную районную газету «Запаветы Леніна», теперь это «Асіповіцкі край». Ответили письменно, стихи отвергли как полуграмотные, любительские. Особенно сотруднику не понравилось «Январь. Снега. Пронзительны леса...». Как могут быть леса пронзительны? Потом их напечатали в журнале «Юность» трехмиллионным тиражом.

До сих пор мне иногда снятся мои дети-ученики. Один мальчик, Витя Логвин, погиб в Афганистане, посмертно награжден орденом Красной Звезды.

Теперь там ничего нет, жителей человек десять.

* * *

Послал стихи на творческий конкурс в Литературный институт. Стихи одобрили. Поехал в Москву, сдал экзамены и стал студентом лучшего в мире вуза.

Учились пять лет. На курсе было около сорока человек. Вместо факультетов или отделений, как в других институтах, — семинары: прозы, поэзии, драматургии, критики и художественного перевода. Переводческих было две группы: венгерская и кабардино-балкарская. Первая состояла из закарпатских девушек, вторая — из уроженцев солнечной Кабардино-Балкарии.

Были две девушки-поэтессы из Беларуси: из Минска и Бреста. Писали на русском языке. Первая впоследствии стала писать кукольные пьесы, периодически выходя замуж; вторая стала просто женой.

Занимались четыре дня в неделю, вторник был днем творческим. По вторникам происходило самое интересное — семинары, где под руководством мастера-писателя обсуждали творчество друг друга, говорили о литературе, да и вообще обо всем на свете.

Преподаватели были людьми известными. Античную литературу вела знаменитая Аза Тахо-Годи, жена философа Лосева. Она не читала Гомера, она его нам выпевала! Древнерусскую литературу преподавала потомок поэта Ольга Александровна Державина. Искусство — режиссер и сценарист Леонид Трауберг, автор кинотрилогии о Максиме. Языкознание — известный лингвист Лев Иванович Скворцов.

Лекции мы иногда прогуливали. Глупые были.

* * *

Литинститут имел шестиэтажное общежитие, жили по двое в комнате. Иногда из окон кто-нибудь выбрасывался. В основном