Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Встала с хрустом. Первый звук в этом доме, кроме наших голосов и снега: глухой хруст, каменный, с той стороны, а потом сухой треск, и сверху, за дверью, в темноте, что-то сыпалось, долго, шурша, и перестало.

Я держал руку в углублении. Дверь не шла дальше. Под ладонью камень мелко дрожал. Так дрожит станина, когда станок упёрся.

– Убирай. – Стас дышал мне в затылок. – Тём. Убирай руку.

Я убрал. Дрожь кончилась. Дверь осталась, где встала, открытая на ладонь, и из щели шёл холод.

Стас достал фонарь из-за пазухи, включил, и жёлтое пятно, слабое, полезло в щель, по снегу на полу, дальше, по камням, по чему-то тёмному, длинному, лежащему поперёк, по углу чего-то высокого, наклонённого.

Он посмотрел долго, приложив лицо к щели. Потом выпрямился.

– Завал. С той стороны. Там потолок лёг, Тём. И что-то большое упало прямо под дверь.

Я присел у щели и посмотрел сам. В жёлтом свете за дверью стояла темнота, и в темноте на снегу, у самого порога, лежал край чего-то тёмного, длинного, железного. Он был в ладони от двери, и я видел его плохо. Но я видел, что на нём, по его ребру, шла тонкая линия, светлая, и уходила в темноту.

Стас присел рядом со мной.

– Тём. Это полка. Стеллаж.

Где-то позади, далеко, с порога, Гера кричал, что полдень.

Глава 13

Из дома мы вышли тем же путём, по стёртой полосе, мимо кухни, через переднюю, и на пороге Гера посторонился, пропуская нас наружу, в снег и в свет. После белого света внутри дневной показался серым и жидким, и я долго щурился.

– Ну? – Гера переводил глаза с меня на Стаса. – Чего там?

– Завал. Последняя дверь, большая. Открылась на ладонь, дальше нет. За ней полка упала. И потолок.

– Потолок, – повторил Гера и задрал голову на крышу.

Мы отошли от дома шагов на двадцать, на край полосы, чтобы видеть крышу целиком. Плоская, белая, она лежала над стенами прямым краем, и только в дальнем конце край проседал. Чуть, на ладонь, может, на две, и снизу это можно было принять за снег, наметённый горбом. Трещина шла по задней стене от земли до этого места и там пропадала.

– Там и легло. – Стас прикрыл глаза ладонью от света. – Над залом.

– Над мастерской, – поправил я.

– Ты ж не знаешь, что мастерская.

– Не знаю. Самая большая комната в конце коридора. Стеллажи. Куда ещё ходить каждый день, как не туда.

Стас спорить не стал. Гера обошёл дом по краю полосы до задней стены и вернулся, отряхивая снег с колен: лазил на сугроб.

– Сзади дыра, – доложил он. – В крыше. Отсюда не видать. С сугроба видно. Край обломан, и снег туда дымит, когда дует. Тём, туда залезть можно. Сверху.

Я посмотрел на стену. Гладкая, белая, ни выступа, ни щели, в два моих роста с лишним.

– По чему залезть?

– По мне. Я встану, вы по мне. А меня потом верёвкой. Только верёвка в лагере осталась, у нас кусок. И ломик там. И мешок с инструментом.

Солнце стояло почти над головой. Уговор с Тамми был до полудня, и полдень пришёл.

– Иди. Покажись Тамми. Скажи, что живые и что работаем. Возьми ломик, мешок с инструментом, всю верёвку. Поесть. И, Гер. Стасову лупу.

– Лупа в мешке, – напомнил Стас. – В блестящем. Тамми его завязал.

– Развяжет. Я попрошу. Отвечаю.

Он воткнул топор в снег у порога, подумал, вытащил и забрал с собой. Ушёл по середине улицы, широко, не оборачиваясь, и скоро за поворотом от него остался только скрип валенок.

Мы со Стасом сели на краю полосы, спиной к дереву, лицом к дому.

Дверь стояла открытая. Снаружи в проёме было видно только переднюю, белую, и край каменной скамьи, и свет там горел по-прежнему. Никто его не выключал. Выключателя мы не нашли.

Стас помолчал.

– Тём. А если там внизу ещё такие?

– Какие?

– Двери. На лестнице. По плану лестница вниз. Значит, под нами ещё этаж, а то и два. И там тоже всё закрыто, и тоже открывается только рукой.

– Может быть.

– А если в каждом городе такой дом? – Он смотрел на дверь и говорил медленно, по слову. – Стоит закрытый двенадцать веков. В Глухой дворфы стену кайлом пробовали, и ничего. А мы пришли, ты руку сунул, и всё.

Я молчал. Об этом я думал с самого утра, у двери, у пустого крючка, в коридоре, и думать было неприятно, потому что мысль была простая, а простые мысли хуже всего отгоняются.

– Нас за это убьют. Или украдут. Я бы украл.

– Ты бы украл, – согласился я. – Поэтому никто не узнает.

– Тамми?

– Тамми видел, что мы ходили в город. Больше ничего. Дом он не видел и двери не видел.

– А спросит?

– Спросит – скажу. Что-нибудь. Придумаю по дороге.

Стас кивнул и надолго замолчал.

Достал тетрадь, открыл на плане и сидел над ним, водя пальцем от передней к большому прямоугольнику и обратно, и губы у него шевелились, перебирая те две буквы, что он знал.

Гера вернулся, когда тень от дерева сдвинулась на шаг. Нёс на одном плече верёвку, весь моток, на другом мешок с инструментом и ломик под мышкой, а в руке узелок с хлебом и вяленым. Сгрузил всё в снег рядом с нами и сел.

– Живые, – доложил он. – Сказал ему. Он спросил: там? Я говорю: там. Он: хорошо. И всё. Котелок на огне,