Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Металл какой-то не такой.

– Калёный. Как наша гвоздильня. Помнишь, вторая? Отпустили до соломенного, и напильник по ней ехал.

– По гвоздильне он ехал, но царапал. Тут вообще ничего.

Стас положил напильник на верстак и долго держал брусок в руке, поворачивая к свету. Свет с потолка в нём не отражался. Брусок оставался тусклым, тёмным, с любой стороны.

Ничего особенного я в этом не увидел: металл и металл, у людей своё железо, у нас своё. Сказал только:

– Возьмём. Дома Рустам разберётся.

– Все? – спросил Гера.

– Все девять. Лёгкие же.

Рядом с ящиком, на той же полке и ниже, лежали пластины. Тонкие, в мизинец, размером с тетрадный лист, того же тёмного металла, и на каждой резьбой, тонко, был нарисован контур. Сложный, многослойный, фигура в фигуре, похожий на тот, что вокруг углубления у входа, только чище и крупнее, с подписями мелкими буквами по краю. Большинство пластин вмёрзло в лёд нижней полки, и разглядеть их было нельзя. Две лежали сверху, под упавшей плитой, и обе были расколоты: одна пополам, наискось, другая угол отломан и в трещинах, как стекло, в которое попали камнем.

Стас сел перед ними на корточки и даже лупу доставать не стал. Смотрел так.

– Чертежи. – Он даже голос понизил. – Тём. Это чертежи. Они так контуры хранили. На железе. Как у нас на листах в папке.

– Чертежи чего?

– Не знаю. Того, что из этих корпусов делали. – Он показал на ящик. – Наверно.

Он собрал обе пластины, все куски, сложил их стопкой, как были, обломок к обломку, и обмотал своим шарфом.

Стеллаж у двери Гера оставил на последнее.

Он лежал наискось: верхом на стене над большой дверью, низом во льду и в снегу у подножия конуса, и полки его, вывернутые, висели под ним, как рёбра. Всё, что на них лежало, когда он падал, лежало теперь под ним, в иле, во льду, под плитами.

Гера обошёл его кругом, присел, посмотрел снизу, постучал ломиком по стойке, послушал. Звенело глухо, коротко.

– Он на дверь лёг. Верхом. Дверь в стену уезжает, а он её к раме прижал, всем весом, клином. Потому она и встала, и камень у тебя под рукой дрожал. – Гера постучал ломиком ниже. – А низ на плите. А плита на льду. Если плиту чуть сдвинуть, он сядет. Сядет на пол, от двери отойдёт. Дверь тогда откроется. И нам по верёвке лазить не надо будет.

– А если на нас сядет?

– На нас не сядет. Он к двери привалился. Сядет к двери.

Стас посмотрел на меня. Я посмотрел на стеллаж, на плиту под ним, на лёд. Гера в таких вещах ошибался редко, а когда ошибался, то в мелочах.

– Делай. Мы где?

– Вы там. – Гера показал ломиком в глубину зала, к дальней стене. – И не подходите, пока не скажу.

Мы отошли. Гера подбил лёд под плитой, сначала у одного края, потом у другого, подсунул ломик, упёрся ногой в стену, налёг. Плита не шелохнулась. Он перехватил ниже, налёг снова, всем весом, и спина у него под курткой вздулась горбом.

Что-то хрустнуло. Лёд под плитой треснул, и плита поехала, на палец, на два, и стеллаж над ней вздрогнул и пошёл вниз, медленно, со скрежетом, по стене, ниже, ниже, и сел на пол, всем низом, с глухим ударом. С полок посыпалось. Сверху, из дыры, упал ком снега. Плиты на краю дыры не шелохнулись.

Гера отскочил в сторону, переждал, пока стихнет, и только тогда обернулся.

– Сел. К двери. Я ж говорил.

Стеллаж стоял теперь наклонно, но на полу, и между ним и дверью появился зазор, в две ладони. Дверь в стене за ним была видна вся. Узкая полоса света из коридора по-прежнему лежала в её щели.

Мы подошли. Там, где стеллаж стоял на плите, теперь был открыт лёд, мутный, серый, и в нём, вмёрзшие, лежали обломки ящика, бруски, черепки чего-то глиняного. И у самого края, где лёд был тоньше, лежала вещь.

Длиной с гаечный ключ. Один конец толще, округлый, под руку. Другой сходил на острое. Тёмная, тусклая, той же формы, что бруски в ящике, только по всему её телу, от толстого конца до острого, шли тонкие светлые линии, много, друг в друге, в несколько слоёв, и поперёк всех этих линий, от края до края, шла глубокая царапина, светлая по дну. Ближе к острому концу металл был вмят ударом чего-то тяжёлого, и в двух местах линии там обрывались.

Гера присел над ней.

– Паяльник. Тём, смотри. Как у Рустама паяльник. Только без провода.

Никто не засмеялся. Я тоже присел. Стас стоял над нами и дышал часто, ртом. Потом он перевёл глаза с вещи на ящик, на полке у задней стены, где в ряду гнёзд одно стояло пустым, и обратно.

– Десятый, – выговорил он. – Тём. Из ящика. Его взяли в работу и не успели.

Гера глянул на пустое гнездо. Потом на верстаки, вытертые, пустые. Потом опять на вещь во льду. Сказать он ничего не сказал, только снял шапку и почесал затылок, а шапку надевать не стал, так и держал в руке.

Вещь вмёрзла неглубоко, краем. Гера тюкнул лёд рядом ломиком, осторожно, и лёд откололся куском, и вещь осталась лежать на этом куске, свободная.

Стас снял рукавицу. Сунул её за пояс. Наклонился и взял вещь голой рукой, за толстый конец, легко, двумя пальцами сначала, потом всей ладонью.

Он выпрямился и долго стоял, держа её перед собой.

Голос у него сел.

– Тёплая.

Глава 14

Тёплая она была едва-едва, только чтобы заметить. Я взял её у Стаса,