Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Внизу было холодно, холоднее, чем на улице, и сыро. Сверху, через дыру, падал серый дневной свет, и в нём медленно кружилась снежная пыль. Пол вокруг конуса был покрыт серой коркой, той же, что в жёлобе в передней: ил, сухой, растрескавшийся, а под ним, где ил кончался, лёд, тонкий, мутный, с вмёрзшим в него мусором.

Стас присел.

– Таяло. Пол тёплый, снег сверху падал, таял. Вода. Потом опять замерзало. Годами.

– Веками, – поправил Гера.

Я пошёл вглубь, к свету. Шёл осторожно, по краю ила, и под ногами хрустело. Слева, вдоль стены, стояли верстаки. Каменные, длинные, по пояс, из пола, как стол на кухне, и на каждом в столешнице было по несколько углублений. Таких же, под ладонь, пятипалых, только поменьше, и рядом с ними пазы, гнёзда, круглые ямки, назначения которых я не понимал.

На верстаках не лежало ничего. Ни инструмента, ни обрезков, ни стружки. Чисто. Пыль, ил и кое-где лёд.

– Прибрались, – сказал Гера сзади. – Перед уходом. Инструмент сдали, верстак вытерли. У нас Саныч так.

Только на крайнем, у самой стены, где свет из дыры уже не доставал, по торцу столешницы шли черты. Я сначала принял их за трещины и прошёл мимо, а потом вернулся. Короткие, неглубокие, процарапанные чем-то острым, кончиком ножа или гвоздём, рядами, по нескольку в ряд, и каждый ряд перечёркнут косой. Рядов было много, во весь торец, и последний ряд остался неполным.

Стас подошёл, посмотрел и сказал только:

– Как у Славика на листе.

Кто-то здесь считал. Дни, или смены, или что-то ещё, чего я не знал. Стоял у этого верстака, может, годами, и каждый вечер ставил черту, и по пятой или по какой у них там зачёркивал. И в последнем ряду не дотянул. Ушёл, не дочертив.

Я провёл по чертам пальцем, от первой до последней, и пошёл дальше.

Стеллажи стояли дальше, у задней стены и вдоль правой. Тёмные, высокие, железные или похожие на железо, и на них не было ни пятнышка ржавчины. Двенадцать веков, вода, лёд, снег через дыру, а железо стояло чистое, гладкое, матовое, и по каждому ребру, по каждой стойке снизу доверху шла тонкая светлая линия. Та, которую я видел через щель под дверью.

Стас подошёл к ближнему стеллажу, достал лупу, присел и смотрел долго, водя лупой вдоль линии.

– Контур. Простой. Одна черта, вдоль всей стойки, и знаки. Мелкие. Я их не знаю. – Он выпрямился. – Тём, они на полки контур положили. На полки. Чтоб не ржавели, наверно.

– А могли бы краской. – Гера постучал по стойке ногтем.

– Краска за двенадцать веков облезет.

– А это не облезло?

– Это не облезло.

Гера провёл пальцем по стойке, посмотрел на палец, хмыкнул и больше про краску не говорил.

На полках лежало то, что люди не успели или не захотели сдать. Немного. Ящики, деревянные, когда-то, а теперь бурые, мягкие, развалившиеся, и в них и рядом с ними какие-то бруски, стержни, пластины, всё тёмное, всё припорошённое серой пылью. На нижних полках, ближе к дыре, всё было в иле и вмёрзло. На верхних, у дальней стены, лежало сухое.

В дальнем правом углу, там, где на плане стояла лесенка, пол обрывался вниз. Лестница. Каменная, широкая, ступени уходили в темноту, и вход на неё был завален: две плиты с крыши легли поперёк, одна на другую, и между ними и ступенями оставалась щель, куда пролезла бы кошка.

Стас лёг на живот у щели и посветил туда фонарём. Жёлтое пятно поползло по ступеням вниз, одна, другая, пятая, сухие, чистые, без льда, и где-то внизу упёрлось в стену. В стене была рамка. Та же, что у всех дверей в этом доме, и справа от неё, на высоте груди, темнело углубление.

– Дверь. – Стас так и лежал, щекой на камне. – Внизу ещё дверь. И оттуда бумагой пахнет. Сильнее, чем в передней.

Я тоже лёг и понюхал. Пахло бумагой. Сухо, пыльно, из темноты, сквозь холод и сырость зала.

Гера подошёл, попробовал верхнюю плиту ломиком и покачал головой.

– Не сегодня. Её втроём не сдвинешь. А сдвинешь, она вниз уйдёт, по ступенькам. И что там внизу, тоже уйдёт.

Ящик с заготовками нашёл Стас.

Он стоял на средней полке у задней стены, целый, в отличие от прочих: не деревянный, из того же матового тёмного металла, что стеллаж, низкий, длинный, с крышкой на петле. Петля поддалась со скрипом, и Стас открыл.

В ящике рядами, по гнёздам, лежали бруски. Длиной с хороший гаечный ключ, с ладонь шириной в толстой части, один конец толще, округлый, под руку, другой сходил на нет, в острое. Тёмные, тусклые, с виду чугунные, только легче. Десять гнёзд. Одно пустое.

Стас взял один брусок, подбросил на ладони.

– Лёгкий. Для такого размера. Как алюминий.

Брусок пошёл по рукам. Я взвесил его на ладони и согласился: лёгкий. Тёплым или холодным он не был, обычный металл, остывший до сырого зала. Поверхность гладкая, матовая, без единой царапины, и по ней не шло никакой линии. Ни контура, ни знака.

Стас навёл на брусок лупу.

– Пустой. Совсем. Ни черты. Тём, это заготовка. Корпус. На него контур ещё не клали.

– Корпус чего?

Стас не ответил. Он смотрел на острый конец бруска, потом на толстый, потом опять на острый.

– Гер. Напильник дай.

Гера порылся в мешке и протянул. Наш напильник, старый, из ящика Рустама, с обмотанной изолентой ручкой. Стас прижал брусок к верстаку коленом и провёл напильником по ребру. Раз, другой.

Напильник скользнул.

Без звука, без скрежета, без единой стружки. Прошёл по ребру, как по стеклу, и даже следа не оставил. Стас нажал сильнее и провёл ещё. Напильник поехал вбок и соскочил.

Стас посмотрел