Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Наверно. Гриша говорил, людские города на жилах ставили. Гоша не дурак сюда лететь.

Люди, выходит, сюда приходили зимой. Приходили по снегу, садились на эту скамью, стряхивали снег в жёлоб, вешали что-то на крючки и шли дальше, туда, куда уходил коридор. Каждое утро. Я сидел на их скамье и смотрел на их крючки и думал, что первое, что я знаю про людей этого мира наверняка, своими глазами, это то, что у них были мокрые ноги.

План висел на правой стене, напротив скамьи.

Каменная доска в рост, вделанная в стену заподлицо, и на ней резьбой, тонкой, неглубокой, был нарисован дом. Сверху, как на чертеже. Я узнал его сразу: квадрат, в квадрате коридор от входа в глубину, по обе стороны от коридора прямоугольники комнат, три слева, две справа, и в самом конце, во всю ширину дома, один большой прямоугольник, крупнее всех остальных вместе взятых. У входа, там, где на плане была передняя, в камне сидел кружок, вдавленный глубже прочего, и в кружке точка.

Стас подошёл, постоял и засмеялся. Тихо, сначала в нос, потом в голос.

– Тём. Тём, это ж план эвакуации.

Я тоже засмеялся. Не мог удержаться. На нашем старом заводе, на большом, с которого я ушёл, такой план висел у каждой лестницы, под стеклом, с зелёными стрелками и красным кружком, и в кружке было написано: вы находитесь здесь. Я проходил мимо них, сколько там работал, и ни разу не остановился.

Стас ткнул пальцем в точку.

– Вы находитесь здесь. Мы находимся здесь.

У каждой комнаты на плане была подпись, короткая, в одно-два слова, теми же буквами, что над дверью. Стас вёл пальцем от подписи к подписи и шевелил губами. Над большим прямоугольником в конце коридора он задержался.

– Тём. Тут то же слово, что над дверью. Первое. Две буквы я знаю, третью нет. Та же самая третья.

– Значит, это главное.

– Или это просто склад. Над дверью склад, и тут склад.

– Может.

В правом нижнем углу большого прямоугольника была ещё одна пометка: маленький квадрат, а в квадрате поперёк короткие черты, лесенкой. Я посмотрел на неё долго. Таких пометок я видел за жизнь сотни.

– Лестница. Вниз.

Стас наклонился к плану, почти носом.

– Вниз или вверх?

– Крыша плоская. Снаружи никакого второго этажа нет. Значит, вниз.

Стас отступил, достал тетрадь из-за пазухи и сел на скамью рядом со мной. Тетрадь была Славикова, в клетку, выданная под запись, и на первых её страницах был наш путь, стрелки по городу, строка над дверью. Стас открыл чистый лист и начал перерисовывать план, клетка в клетку, медленно, высунув язык, и подписи тоже, букву за буквой.

– Это зачем? – спросил Гера с порога.

Стас головы не поднял.

– Чтоб Ларни прочитал. И чтоб знать, куда идём. И чтоб если дверь закроется, знать, где выход.

– Если дверь закроется, выход будет там, где я стою. Я тут. Отвечаю.

Он и правда стоял там, где стоял. Через порог не шагнул ни разу. Топор он держал в руке, рукавицы не снимал и смотрел то внутрь, на нас, то назад, на улицу.

– Гер. Зайди погреться.

– Не. Я тут. Мало ли.

Я не стал спорить. Гера на пороге с топором был лучше любой рогатины поперёк.

Пока Стас рисовал, я ходил по передней. Встал под потолочной плитой и поднял к ней руку. Плита светила белым, сильно, я щурился, а от неё не шло ни капли тепла. Холодный свет. Наш светильник на плите тоже не грел.

На внутреннем краю проёма, с той стороны, где дверь ушла в стену, на высоте груди, было второе углубление. Такое же, пятипалое, узкое. Я увидел его и выдохнул, и только тогда понял, что с самого порога не дышал толком.

– Стас. Изнутри тоже.

Стас поднял голову, посмотрел и кивнул.

– Хорошо. Значит, не мышеловка.

Он дорисовал, убрал тетрадь, встал и подошёл к углублению. Ладонь в него класть не стал. Он смотрел на камень вокруг него. Потом присел, потом опять встал, повёл головой влево, вправо, ловя свет с потолка вскользь.

– Тём. Глянь. Сбоку, вскользь.

Я встал, куда он показал, и глянул.

Камень вокруг углубления оказался весь исчерчен. В косом свете на нём проступали линии: тонкие, тоньше волоса, тоньше наших лазерных, и их было много. Они шли от углубления вниз и в стороны, расходились, сходились, обводили друг друга. Одна фигура лежала внутри другой, та внутри третьей, и линии одной уходили под линии соседней, в глубину камня, на разных уровнях, так, что одни я видел ясно, а другие только угадывал, бледнее, будто сквозь мутную воду.

– Контур.

– Контуры. Много. Друг в друге. И в глубину. Тём, это как плата. Многослойная. Я такие на мониторе видел, когда плату к станку заказывали, нам схему присылали. Слой, ещё слой, переходы между ними. Тут то же. Я такого вживую в жизни не видел. И у Ларни ни на одной вещи не видел. И у Дреска.

Он протянул палец к линии и остановил его в волосе от камня.

– Лупа, – сказал он с тоской. – Лупа у Тамми в мешке. В блестящем. Под двойным узлом.

– Завтра возьмёшь.

– Завтра нас тут не будет, ты сам сказал. Два дня.

Я сказал. Два дня, и то назад бегом.

Коридор от передней шёл прямо, в глубину дома, и был он широкий, двоим разойтись с носилками, и высокий, в два роста. Плиты на потолке светили через одну, все, сколько видел глаз, и коридор под ними лежал белый, чистый, пустой, и в самом его конце, далеко, темнело.

Я сделал по нему два шага и встал.

Пол. В передней он был серый от